Павелъ Васильевичъ Левитовъ – Чудо, какъ признакъ истиннаго откровенія.

I.

Что такое чудо?

Въ ряду внѣшнихъ сверхъестественныхъ признаковъ истинности Божественнаго откровенія первое мѣсто занимаютъ такъ называемыя чудеса. Что же такое чудо? Чудо обыкновенно опредѣляется какъ доступное внѣшнимъ чувствамъ дѣйствіе или событіе, сверхъестественное, но не противоестественное, совершаемое всемогущею силою Божіею для достиженія какой-либо важной религіозно-нравственной цѣли. Что-бы лучше выяснить понятіе чуда, разсмотримъ всѣ указанные его моменты каждый въ отдѣльности.

1) Чудо есть событіе, доступное внѣшнимъ чувствамъ. Этимъ признакомъ оно отличается отъ таинствъ, обладающихъ всѣми остальными свойствами чуда, кромѣ разсматриваемаго. Таинства суть явленія сверхъ естественныя, совершаемыя непосредственною силою Божіею для достиженія важныхъ религіозныхъ цѣлей. Но таковыми они являются только для нашей вѣры, а не для внѣшнихъ чувствъ и не для разума. Отсюда на нихъ нельзя ссылаться, какъ на доказательство истинности откровенія, и они не имѣютъ значенія признака этого послѣдняго. Возьмемъ хотя бы претвореніе хлѣба и вина въ тѣло и кровь Христовы въ таинствѣ Евхаристіи или духовное возрожденіе человѣка въ таинствѣ крещенія. По внутреннему существу своему – это чудеса и даже величайшія изъ чудесъ. Но они не имѣютъ характера чудесъ въ узкомъ значеніи этого слова, т. е. въ смыслѣ признаковъ откровенія. Если бы, бесѣдуя съ невѣрующимъ или сомнѣвающимся, мы стали указывать на пресуществленіе Св. Даровъ, какъ на доказательство истинности христіанства, то онъ имѣлъ бы полное основаніе намъ на это отвѣтить: я не вижу того чуда, о которомъ вы говорите. Хлѣбъ и вино остались для меня тѣмъ же, чѣмъ они были раньше. Въ ихъ пресуществленіе можно только вѣрить, а вѣры у меня нѣтъ.

29 мая 2026 читать далее

Павелъ Васильевичъ Левитовъ – Любовь, какъ сущность нравственности.

Психологическимъ содержаніемъ нравственности признается обыкновенно чувство любви. Въ этомъ единодушно сходятся какъ житейская, такъ и христіансая мораль. Съ точки зрѣнія той и другой безъ одушевленія любви нѣтъ истиннаго добра. На вопросъ законника: «кая заповѣдь больши есть въ законѣ», Господь Іисусъ Христосъ отвѣтилъ: «возлюбиши Господа Бога Твоего всѣмъ сердцемъ твоимъ и всею душею твоею и помышленіемъ твоимъ... и ближняго твоего, яко самъ себѣ» (Мѳ. 22, 37-39), при чемъ прибавилъ, что въ этихъ двухъ заповѣдяхъ состоитъ «весь законъ и пророки». А по словамъ апостола Павла «если я говорю языками человѣческими и ангельскими, а любви не имѣю, то я мѣдь звенящая, или кимвалъ звучащій. Если имѣю даръ пророчества, и знаю всѣ тайны, и имѣю всякое познаніе, и всю вѣру, такъ что могу и горы переставлять, а не имѣю любви, то я ничто. И если я роздамъ все имѣніе мое, и отдамъ тѣло мое на сожженіе, а любви не имѣю, нѣтъ мнѣ въ томъ никакой пользы» (1 Коринѳ. 13, 1-3). Самъ Богъ въ новомъ завѣтѣ представляется воплощеніемъ любви: «Богъ любы есть и пребываяй въ любви, въ Бозѣ пребываетъ, и Богъ въ немъ пребываетъ» (1 Іоанн. 4, 16). Христіанская мораль именно вслѣдствіе требуемой ею любви признается совершеннѣйшей мыслителями всѣхъ направленій. Идеалисты и матеріалисты, консерваторы и либералы, философы и поэты одинаково высоко цѣнятъ разсматриваемое чувство и соглашаются признать его внутреннимъ зерномъ нравственнаго добра. «Гдѣ любовь, тамъ и Богъ» говоритъ Л. Н. Толстой. А у Шиллера мы находимъ восторженный гимнъ любви, въ которомъ онъ остроумно проводитъ паралель между тою силю тяготѣнія, которая поддерживаетъ міровой порядокъ во всѣхъ частяхъ вселенной, начиная отъ планетныхъ системъ и кончая атомами, и тѣмъ чувствомъ, которое скрѣпляетъ цѣпь нравственныхъ отношеній, вноситъ тепло и свѣтъ въ жизнь человѣческую. Законъ притяженія поддерживаетъ равновѣсіе какъ великихъ небесныхъ тѣлъ, такъ и безконечно малыхъ частицъ-атомовъ, составляющихъ всѣ вещи; подобныхъ образомъ законъ любви дѣлаетъ возможнымъ нравственный міропорядокъ въ средѣ существъ разумныхъ. И какъ уничтоженіе силы тяготѣнія повлекло бы за собою разстройство всей физичесзой природы, такъ и угашеніе духа любви явилось-бы гибелью нравственности человѣческой: «солнечную искру – съ солнечною искрой сочеталъ любовью міровой законъ, не любовь-ли движетъ сферы міровыя, не на ней ли остовъ міра утвержденъ? Удали богиню съ колеса природы и система міра распадется въ прахъ, съ грохотомъ планеты упадутъ въ пространство и Ньютонъ заплачетъ о былыхъ мірахъ... Пусть любовь покинетъ этотъ міръ духовный и подъ гнетомъ тѣла духъ его замретъ, безъ любви весною май не возвратится, безъ любви молитва къ Богу не дойдетъ... Такъ-же полновластно, какъ въ твореньѣ мертвомъ, въ вѣчномъ тяготѣньѣ атомовъ міровъ – также полновластно въ ткани Арахнеи всей живой природы царствуетъ любовь».

Въ чемъ же заключается психологическая сущность любви, имѣющей столь высокую цѣнность въ нравственной сферѣ? Природа этого чувства довольно сложная. Помимо эмаціональныхъ въ немъ есть и волевые элементы, причемъ послѣдніе, какъ увидимъ, съ этической точки зрѣнія имѣютъ даже большее значеніе сравнительно съ первыми. Обратимся, однако, сначала къ разсмотрѣнію любви, какъ чувства, какъ сердечнаго влеченія.

29 мая 2026 читать далее

Павелъ Васильевичъ Левитовъ – Счастье.

Съ момента рожденія и до послѣдняго вздоха человѣкъ стремится къ счастью, всѣми силами стараясь почерпнуть изъ жизни наибольшее количество наслажденій. «Какъ растеніе обращается къ свѣту, какъ животное ищетъ себѣ пищи, такъ сердце человѣческое подъ вліяніемъ непреодолимаго инстинкта ищетъ счастья и, если не находитъ его, то страдаетъ. Желаніе счастья неистребимо. Если оно не существуетъ подъ видомъ надежды, то проявляется подъ видомъ скорби»{1}. Есть люди, которые, подобно дѣтямъ, сами не сознаютъ постояннаго стремленія къ удовольствію, и эти люди могутъ быть названы наиболѣе счастливыми. Они непосредственно наслаждаются прелестями жизни, не раздваиваясь въ каждый изъ ея моментовъ и не разсѣевая удовольствій направленнымъ на нихъ вниманіемъ. Удовольствіе во всей его свѣжести можетъ испытываться только тогда, когда оно является естественнымъ слѣдствіемъ какого-либо дѣйствія, не сопровождаясь рефлексіей и оцѣнкой его по сравненію съ тѣмъ, что ожидалось. Поэтому-то дѣти и люди природы болѣе способны къ чистому наслажденію, чѣмъ испорченные цивилизаціей сыны культуры, поэтому-то часто, заранѣе намѣтивъ цѣлію своей дѣятельности удовольствіе и употребляя рядъ различныхъ средствъ для достиженія его, мы, совершенно неожиданно для себя самихъ, болѣе наслаждаемся этими средствами, чѣмъ самою цѣлью. По достиженіи послѣдней мы нерѣдко испытываемъ горькое разочарованіе, убѣдившись, что искомое не стоило того, чтобы его искать. И это вполнѣ понятно. Когда удовольствіе возникаетъ совершенно неожиданно, не будучи предварительно поставленнымъ въ качествѣ цѣли дѣйствія и идеально воспроизводимымъ, оно испытывается во всей своей непосредственности и всецѣло сосредоточиваетъ на себѣ наше вниманіе. Когда же оно намѣчено, какъ цѣль, то по достиженіи его тотчасъ же начинается сужденіе ума: насколько хорошо испытываемое наслажденіе, удовлетворило ли оно ожиданію и стоило ли столько хлопотъ. Уже вслѣдствіе одного этого вниманіе отвлекается отъ чувства въ сторону мыслительныхъ процессовъ и понижаетъ его интенсивность. Къ этому присоединяется досада, что ожидаемое не сбылось, что собственно не стоило хлопотать изъ-за того, что испытывается, а отсюда мысль о суетности жизни, тоска и разочарованіе.

27 мая 2026 читать далее