Павелъ Васильевичъ Левитовъ – Любовь, какъ сущность нравственности.
Психологическимъ содержаніемъ нравственности признается обыкновенно чувство любви. Въ этомъ единодушно сходятся какъ житейская, такъ и христіансая мораль. Съ точки зрѣнія той и другой безъ одушевленія любви нѣтъ истиннаго добра. На вопросъ законника: «кая заповѣдь больши есть въ законѣ», Господь Іисусъ Христосъ отвѣтилъ: «возлюбиши Господа Бога Твоего всѣмъ сердцемъ твоимъ и всею душею твоею и помышленіемъ твоимъ... и ближняго твоего, яко самъ себѣ» (Мѳ. 22, 37-39), при чемъ прибавилъ, что въ этихъ двухъ заповѣдяхъ состоитъ «весь законъ и пророки». А по словамъ апостола Павла «если я говорю языками человѣческими и ангельскими, а любви не имѣю, то я мѣдь звенящая, или кимвалъ звучащій. Если имѣю даръ пророчества, и знаю всѣ тайны, и имѣю всякое познаніе, и всю вѣру, такъ что могу и горы переставлять, а не имѣю любви, то я ничто. И если я роздамъ все имѣніе мое, и отдамъ тѣло мое на сожженіе, а любви не имѣю, нѣтъ мнѣ въ томъ никакой пользы» (1 Коринѳ. 13, 1-3). Самъ Богъ въ новомъ завѣтѣ представляется воплощеніемъ любви: «Богъ любы есть и пребываяй въ любви, въ Бозѣ пребываетъ, и Богъ въ немъ пребываетъ» (1 Іоанн. 4, 16). Христіанская мораль именно вслѣдствіе требуемой ею любви признается совершеннѣйшей мыслителями всѣхъ направленій. Идеалисты и матеріалисты, консерваторы и либералы, философы и поэты одинаково высоко цѣнятъ разсматриваемое чувство и соглашаются признать его внутреннимъ зерномъ нравственнаго добра. «Гдѣ любовь, тамъ и Богъ» говоритъ Л. Н. Толстой. А у Шиллера мы находимъ восторженный гимнъ любви, въ которомъ онъ остроумно проводитъ паралель между тою силю тяготѣнія, которая поддерживаетъ міровой порядокъ во всѣхъ частяхъ вселенной, начиная отъ планетныхъ системъ и кончая атомами, и тѣмъ чувствомъ, которое скрѣпляетъ цѣпь нравственныхъ отношеній, вноситъ тепло и свѣтъ въ жизнь человѣческую. Законъ притяженія поддерживаетъ равновѣсіе какъ великихъ небесныхъ тѣлъ, такъ и безконечно малыхъ частицъ-атомовъ, составляющихъ всѣ вещи; подобныхъ образомъ законъ любви дѣлаетъ возможнымъ нравственный міропорядокъ въ средѣ существъ разумныхъ. И какъ уничтоженіе силы тяготѣнія повлекло бы за собою разстройство всей физичесзой природы, такъ и угашеніе духа любви явилось-бы гибелью нравственности человѣческой: «солнечную искру – съ солнечною искрой сочеталъ любовью міровой законъ, не любовь-ли движетъ сферы міровыя, не на ней ли остовъ міра утвержденъ? Удали богиню съ колеса природы и система міра распадется въ прахъ, съ грохотомъ планеты упадутъ въ пространство и Ньютонъ заплачетъ о былыхъ мірахъ... Пусть любовь покинетъ этотъ міръ духовный и подъ гнетомъ тѣла духъ его замретъ, безъ любви весною май не возвратится, безъ любви молитва къ Богу не дойдетъ... Такъ-же полновластно, какъ въ твореньѣ мертвомъ, въ вѣчномъ тяготѣньѣ атомовъ міровъ – также полновластно въ ткани Арахнеи всей живой природы царствуетъ любовь».
Въ чемъ же заключается психологическая сущность любви, имѣющей столь высокую цѣнность въ нравственной сферѣ? Природа этого чувства довольно сложная. Помимо эмаціональныхъ въ немъ есть и волевые элементы, причемъ послѣдніе, какъ увидимъ, съ этической точки зрѣнія имѣютъ даже большее значеніе сравнительно съ первыми. Обратимся, однако, сначала къ разсмотрѣнію любви, какъ чувства, какъ сердечнаго влеченія.
Всякій любящій ощущаетъ привязанность къ предмету своей любви. Мы чувствуемъ постоянное тяготѣніе къ любимому, испытываемъ желаніе быть съ нимъ вмѣстѣ, слить свою индивидуальность съ его индивидуальностью и жить съ нимъ общею жизнью. Когда онъ находится въ отсутствіи, мы испытываемъ тоску и скуку, при свиданіи съ нимъ насъ охватываетъ радость, мысль о разлукѣ съ нимъ вызываетъ чувство глубокой грусти. Всякое удовольствіе и страданіе любимаго лица такъ-же насъ трогаетъ и волнуетъ, какъ наше собственное. Мы желаемъ ему всяческихъ благъ, заботимся о его покоѣ и счастьѣ. Каждый изгибъ его души, каждый нервъ его тѣла становится намъ милъ и дорогъ. Къ этому присоединяется волненіе нѣжности, испытываемое нами въ присутствіи любимаго субъекта. Наше сердце размягчается, намъ хочется быть къ нему ближе, приласкать его; мы чувствуемъ при немъ какоето умиленіе, иногда сладостное замираніе во всемъ нашемъ существѣ. Чувство нѣжности въ особенности имѣетъ мѣсто тогда, когда любимое лицо испытываетъ какое-либо страданіе или болѣзнь, когда оно является безпомощнымъ и слабымъ. Таково, напримѣръ, было настроеніе Левина при родахъ Кити. Когда она разрѣшилась отъ бремени; мужъ, находящійся до сего времени въ состояніи неопредѣленнаго, томительнаго ожиданія, «мгновенно почувствовалъ себя перенесеннымъ въ прежній обычный міръ, но сіяющій теперь такимъ новымъ свѣтомъ счастья, что онъ не перенесъ его. Натянутыя струны всѣ сорвались. Рыданія и слезы радости, которыхъ онъ никогда не предвидѣлъ, съ такою силою поднялись въ немъ, колебля все его тѣло, что долго мѣшали ему говорить. Упавъ на колѣни предъ постелью, онъ держалъ предъ губами руку жены и цѣловалъ ее и руки слабымъ движеніемъ пальцевъ отвѣчали на его поцѣлуи».
Любовь сопровождется ощущеніемъ большей полноты жизни и большей свободы дѣйствія внѣ предѣловъ нашей личности. Мы расширяемъ узкія рамки своего эгоизма, включаемъ въ кругъ интересовъ своего я интересы другого лица, начинаемъ жить съ нимъ общею жизнью. Мы испытываемъ уже двойныя радости и двойныя страданія: за себя и за любимое лицо. Его горе трогаетъ наше сердце, его удачи повышаютъ и наше настроеніе. Наши желанія направлены столько же на свое собственное, сколько и на его благо, наши мысли вращаются вокругъ, какъ собственной, такъ и его жизни. Мы дѣлимся съ нимъ всякимъ чувствомъ, всякимъ впечатлѣніямъ и въ тоже время сознаемъ, что и оно относится къ намъ точно также. Любимый человѣкъ перестаетъ быть для насъ чужимъ становится своимъ, близкимъ и дорогимъ нашему сердцу. Вслѣдствіе этого мы охотно открываемъ ему свою душу и держимъ себя въ его присутствіи такъ, какъ бы наединѣ съ самими собою. А это усиливаетъ въ насъ сознаніе свободы дѣйствій. Обычно мы при другихъ перестаемъ быть тѣмъ, что мы есть, заботимся о показной сторонѣ нашей жиани, ломаемся и лицемѣримъ. Тѣмъ болѣе ужъ мы считаемъ неприличнымъ открывать постороннимъ глубины нашей души, изливать предъ ними свои чувства и волненія. Все это стѣсняетъ насъ, жметъ какъ бы нѣкоторыми тисками, разжимающимися въ присутствіи близкаго, любимаго лица. Съ другой стороны, внутренній міръ нашего ближняго составляетъ его сокровенную собственность, проникать въ которую мы не имѣемъ права. А между тѣмъ въ человѣкѣ есть потребность знать душевную жизнь другихъ людей, знать не только въ цѣляхъ празднаго любопытства, но иногда и вслѣдствіе желанія перелить туда частичку своего собственнаго счастья или облегчить ихъ сердечныя раны. Эта потребность находитъ себѣ удовлетвореніе въ любви.
Свойства истинной любви подробно перечисляетъ ап. Павелъ въ 13 гл. посланія къ Коринѳянамъ. «Любовь, говоритъ онъ, долготерпитъ, милосердствуетъ, любовь не завидуетъ, любовь не превозносится, не гордится, не безчинствуетъ, не ищетъ своего, не раздражается, не мыслитъ зла, не радуется неправдѣ, а сорадуется истинѣ, все покрываетъ, всему вѣритъ, всего надѣется, все переноситъ» (ст. 4-7). Типичное выраженіе такой любви можно видѣть въ отношеніяхъ матери къ своимъ дѣтямъ. Любящая мать дѣйствительно «долготерпитъ и милосердствуетъ». Какими бы недостатками ни обладалъ ребенокъ, какія бы непріятности и даже обиды онъ не причинялъ ей, она не «раздражается», не начинаетъ питать къ своему дѣтищу злобы и ненависти. Тѣмъ болѣе она ужъ ему «не завидуетъ» и предъ нимъ «не гордится». Благо ребенка такъ-же дорого для матери, какъ и ея собственное. Она «не ищетъ своего», отожествляя личные интересы съ интересами своихъ дѣтей, «все покрываетъ, все переноситъ» нѣтъ такой жертвы, предъ которою остановилась бы добрая мать семейства для блага своихъ дѣтей, нѣтъ такихъ обстоятельствъ, которыя бы совершенно уничтожили родительскую любовь. И при томъ мать желаетъ счастья своему дѣтищу, не думая о томъ удовольствіи, которое ей доставитъ послѣднее, а стремясь только къ тому, чтобы оно не испытывало горя и страданій. «Матери не ожидаютъ наградъ», говоритъ Гончаровъ. По словамъ старушки Адуевой, ей «самой ничего не надо». «Отними Богъ у меня все: здоровье, жизнь, нашли слѣпоту – тебѣ лишь подай всякую радость, счастье и добро» (Обыкновенная исторія). Болѣзненность организаціи, безобразіе, даже уродство. не только не отталкиваютъ матери отъ дитяти, но еще болѣе привлекаютъ ее. Ребенокъ, пользующійся общимъ презрѣніемъ и всѣми обижаемый, юноша неудачникъ, представляющійся всѣмъ другимъ людямъ неловкимъ, непріятнымъ и смѣшнымъ, одинаково дороги для матери. Чѣмъ несчастнѣе дитя, чѣмъ болѣе ненавидитъ и презираетъ его товарищество и общество, тѣмъ болѣе возрастаетъ къ нему родительская любовь.
То, что чувствуетъ мать къ своимъ дѣтямъ вслѣдствіе существующей между ними природной близости, долженъ стараться чувствовать и каждый по отношенію ко всѣмъ своимъ ближнимъ и даже къ врагамъ. Гонечно, это трудно достижимо, по крайней мѣрѣ къ созданію именно такого настроенія долженъ каждый изъ насъ стремиться, насколько это отъ него зависитъ. Ни здравая этика, ни христіанство не могутъ, конечно, требовать отъ человѣка того, что находится внѣ предѣловъ его свободы. Но здѣсь мы приходимъ къ вопросу объ отношеніи въ любви волевого и эмоціональнаго элементовъ.
Съ психологической точки зрѣнія любовь есть влеченіе къ извѣстному лицу, съ нравственной – отреченіе отъ эгоизма, желаніе другому счастья, хотя бы и въ ущербъ своему собственному. Анализъ человѣческаго сознанія показываетъ, что послѣдній моментъ имѣетъ въ нашихъ глазахъ гораздо большую моральную цѣнность, чѣмъ первый. При наличности влеченія къ другому лицу, страстнаго желанія слиться съ нимъ душею и тѣломъ, чувство любви часто носитъ эгоистическій характеръ, такъ какъ влеченіе къ другому индивидууму здѣсь обусловливается тѣмъ, что въ немъ и въ соединеніи съ нимъ мы только и можемъ представить себѣ наше личное счастье. Забота о его благѣ отступаетъ здѣсь на второй планъ. Такое подавленіе альтруистическаго элемента эгоистическимъ находимъ мы, напримѣръ, въ половой любви, гдѣ часто при отсутствіи взаимности влюбленный ненавидитъ предметъ своей любви, какъ человѣка, желаетъ ему всякаго зла, съ удовольствіемъ представляетъ себѣ его униженія и страданія, но въ тоже время страстно любитъ его, какъ лицо другого пола, тяготѣетъ къ нему всѣмъ своимъ существомъ и готовъ бываетъ на какія угодно жертвы, чтобы пользоваться его взаимностью и обладать имъ. Наоборотъ, влеченіе къ другому лицу, желаніе быть съ нимъ вмѣстѣ, слить свою индивидуальность съ его индивидуальностью и жить съ нимъ общею жизнью могутъ совсѣмъ отсутствовать и, тѣмъ не менѣе, любовь можетъ сохраниться въ смыслѣ такого настроенія, когда человѣкъ желаетъ другимъ того же, чего себѣ, т. е. всего лучшаго. Въ этомъ смыслѣ можно говорить о любви ко всему человѣчеству, къ врагамъ и вообще тѣмъ лицамъ, къ которымъ мы не чувствуемъ сердечнаго влеченія. Въ этомъ же смыслѣ можно требовать любви, какъ свободнаго акта и вмѣнять его въ вину или заслугу. Чувствовать сердечное влеченіе къ людямъ, которыхъ мы никогда не видали, конечно, не возможно. Любовь къ нимъ можно понимать только въ смыслѣ желанія имъ того же, чего себѣ, и поведенія, направленнаго къ осуществленію этой цѣли. Равнымъ образомъ нельзя предписывать любовь къ кому бы то ни было, особенно же къ врагамъ, если имѣть въ виду эмоціональную сторону этого чувства. Можно требовать лишь того, чтобы человѣкъ относился къ нимъ такъ, какъ онъ относится къ себѣ самому и своимъ друзьямъ и употреблялъ всѣ усилія воспитать въ себѣ по отношенію къ нимъ сердечное влеченіе. Но непосредственно послѣднее не зависитъ отъ человѣческой воли. Мы и рады были бы почувствовать нѣжную привязанность къ какому-нибудь японцу или индусу, котораго мы никогда не видали, да ничего не можемъ съ собою подѣлать. Равнымъ образомъ мы иногда и хотѣли бы имѣть симпатію къ человѣку намъ антипатичному или ненавистному, но оказывается не въ состояніи этого сдѣлать. Въ подобныхъ случаяхъ отъ человѣка можно требовать лишь того, чтобы онъ во имя долга во 1) поступалъ такъ, какъ бы онъ любилъ этихъ лицъ, а во 2) чтобы онъ, насколько возможно, старался возгрѣть въ себѣ жаръ сердечной привязанности. Если онъ желаетъ своему врагу того же, чего себѣ, или по крайней мѣрѣ употребляетъ всѣ усилія, чтобы желать этого, если его поведеніе по отношенію къ нему опредѣляется не чувствомъ антипатіи или равнодушія, а сознаніемъ обязанности дѣлать ему одно только добро, то онъ долженъ быть признанъ дѣйствующимъ вполнѣ морально. При этомъ нужно замѣтить, что настойчивое и постоянное стремленіе человѣка воспитать въ себѣ чувство любви къ людямъ намъ далекимъ и не симпатичнымъ въ связи съ самоотверженною дѣятельностью на ихъ пользу, въ концѣ концовъ можетъ привести къ тому, что мы почувствуемъ къ нимъ и сердечную привязанность. Послѣдняя, слѣдовательно, можетъ явиться какъ результатъ нашихъ усилій и какъ награда за нихъ. И если Слово Божіе требуетъ отъ насъ любви во всей полнотѣ ея содержанія, любви, и какъ отреченія отъ эгоизма, и какъ сердечнаго влеченія, то оно указываетъ въ данномъ случаѣ лишь идеалъ, осуществить который сразу, конечно, невозможно. По-видимому, нашей мысли противорѣчатъ слова ап. Павла о томъ, что никакіе самоотверженные подвиги безъ соотвѣтствующаго внутренняго чувства не имѣютъ цѣны предъ Богомъ: «если я роздамъ все имѣніе мое, и отдамъ тѣло мое на сожженіе. а любви не имѣю, нѣтъ мнѣ въ томъ никакой пользы» (1 Кор. 13, 3). Но если въ этихъ словахъ апостола подъ любовью понимать не альтруистическое побужденіе, а сердечное влеченіе, то мы должны будемъ допустить, что онъ требуетъ отъ людей невозможнаго и не придаетъ никакой нравственной цѣнности дѣйствіямъ направленнымъ на благо ближнихъ и при томъ безъ всякихъ корыстныхъ соображеній. Даже болѣе того. Если всякая самоотверженная дѣятельность, разъ она не сопровождается чувствомъ любви, не имѣетъ ни какой цѣны предъ Богомъ, то значитъ человѣку, не смотря на всѣ усилія не могущему воспитать въ себѣ сердечной привязанности къ извѣстному лицу, совсѣмъ не слѣдуетъ заботиться о его благѣ и дѣлать ему добро. Въ самомъ дѣлѣ, представимъ себѣ человѣка отъ природы надѣленнаго черствымъ сердцемъ и встрѣтившаго на своемъ жизненномъ пути своего врага, причинившаго ему много зла и обидъ. Неужели, если этотъ человѣкъ, не чувствуя внутренняго влеченія къ своему недругу, все же во имя закона Божія или чувства долга, подавивъ непріязнь, сдѣлаетъ ему какое-либо добро, пожертвуетъ даже собственнымъ счастьемъ для его счастья, неужели онъ въ такомъ случаѣ не будетъ заслуживать одобренія и ему не будетъ никакой пользы. Такой жестокой морали мы не можемъ допустить у апостола Христова. Въ приведенныхъ его словахъ подъ любовью слѣдуетъ разумѣть противоположность эгоизму, безкорыстность побужденія. Мысль апостола такова: если я отдамъ тѣло на сожженіе и роздамъ все свое имущество, но сдѣлаю это изъ за какой-либо выгоды, по какому-нибудь эгоистическому мотиву, напримѣръ, изъ желанія пріобрѣсть похвалу отъ людей, то такое мое поведеніе не будетъ имѣть никакой нравственной цѣнности. Въ такомъ случаѣ оно будетъ имѣть лишь видъ добродѣтели, но не ея силу, такъ какъ истинною причиною нашей дѣятельности, ея опредѣляющимъ мотивомъ явится эгоизмъ, забота о собственномъ счастьѣ и довольствѣ.
Идеаломъ христіанской любви является, конечно, такое настроеніе человѣка, когда онъ дѣлаетъ добро ближнимъ по сердечному влеченію, когда отреченіе отъ эгоизма ради другого легко и пріятно, такъ какъ этотъ другой представляется близкимъ нашему сердцу и дорогимъ существомъ. Но пока этотъ идеалъ не достигнутъ, отъ человѣка можно требовать лишь стремленія къ его осуществленію и дѣятельности ему соотвѣтствующей. Наше внѣшнее поведеніе гораздо болѣе зависитъ отъ нашей свободной воли, чѣмъ внутреннія состоянія нашей души. И если мы, дѣлая все возможное для того, чтобы воспитать въ себѣ чувство любви къ ближнимъ, поступаемъ не по эгоистическимъ, а по альтруистическимъ мотивамъ, если мы относимся по сознанію долга къ нашимъ врагамъ такъ, какъ бы они были нашими друзьями, то хотя бы мы и не чувствовали къ нимъ внутренней симпатіи, наше поведеніе съ нравственной точки зрѣнія несомнѣнно будетъ имѣть не малую цѣнность.
П. Левитовъ.
«Екатеринославскія Епархіальныя Вѣдомости». 1905. Отд. Неофф. № 27. С. 757-762; № 28. С. 803-806. Отд. отт.: Екатеринославъ 1905.
