Епископъ Варнава (Бѣляевъ) – Многострадальный Іовъ (Библейско-археологическій этюдъ).
«А я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога» (Иов. 19:25-26). Воскресший Христос и Многострадальный Иов. Миниатюра из Кн. Иова. Посл. четв. XIII в. (РГБ. Греч. 382, л. 1).
«Былъ день, когда пришли сыны Божіи предстать предъ Господа; между ними пришелъ и сатана. И сказалъ Господь сатанѣ: Откуда ты пришелъ? И отвѣчалъ сатана Господу; и сказалъ: я ходилъ по землѣ и обошелъ ее. И сказалъ Господь сатанѣ: обратилъ-ли ты вниманіе твое на раба Моего Іова? Ибо нѣтъ такого, какъ онъ, на землѣ: человѣкъ непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющійся отъ зла. И отвѣчалъ сатана Господу и сказалъ: развѣ даромъ богобоязненъ Іовъ? Не Ты-ли кругомъ оградилъ его, и домъ его, и все, что у него? Дѣло рукъ его Ты благословилъ, и стада его распространяются по землѣ. Но простри руку Твою, и коснись всего, что у него – благословитъ-ли онъ Тебя? И сказалъ Господь сатанѣ: Вотъ, все, что у него въ рукѣ твоей; только на него не простирай руки твоей. И отошелъ сатана отъ лица Господня». (Іов. I, 6-12).
Солнце склонялось къ западу, и небо предвѣщало дождь, хотя дневное свѣтило освѣщало еще весь ландшафтъ. Мѣстность представляла широкую, бѣдную водой равнину, пересѣкаемую вдоль и поперекъ образовавшимися отъ времени уади{1}. Она была пустынна и безъ деревьевъ. Единственную растительность представляла тощая трава, покрывавшая склоны сосѣднихъ холмовъ, на которыхъ паслись громадныя стада мелкаго скота, овецъ и козъ, до 7000 головъ; кромѣ того около 3000 верблюдовъ паслось въ самой отдаленной части пустынной равнины; они были едва видны. Нигдѣ не было замѣтно и слѣда человѣческаго жилья, если не считать нѣсколькихъ низкихъ пастушечьихъ палатокъ, чернаго и бѣлаго цвѣта, а также полосатыхъ, раскинутыхъ преимущественно въ мѣстахъ, болѣе другихъ богатыхъ травой. Повсюду царили почти полное безлюдіе и молчаніе, изрѣдка нарушаемое только отрывистыми криками на блуждавшихъ животныхъ зоркихъ пастуховъ. Нѣсколько ихъ стояло у одной изъ цистернъ, возлѣ которой находилось большое вмѣстилище для питья животнымъ. Пастухи только что сдвинули общими усиліями громадный камень, покрывавшій отверстіе цистерны, и теперь ждали очереди при напоеніи своихъ стадъ, перебрасываясь изрѣдка незначительными фразами.
Другія цистерны пока были свободны – къ нимъ еще не успѣли сойти многочисленныя группы жаждущаго скота. Между тѣмъ дувшій мягкій вѣтеръ началъ свѣжѣть, и небо стало принимать болѣе темный цвѣтъ. Горизонтъ заволакивало тучами, и вдали послышались первые, сперва тихіе, потомъ болѣе громкіе удары грома. Изрѣдка яркая и блестящая молнія надвигавшихся тучъ прорѣзывала темную ихъ гущину. Пастухи спѣшили съ водопоемъ своихъ измученныхъ за день животныхъ особенно въ виду надвигавшихся тучъ, но, по-видимому, имъ въ этомъ грозило неожиданное препятствіе. Всматриваясь въ горизонтъ при начавшемся тревожномъ лаѣ громадныхъ черныхъ собакъ, пастухи увидали, что издали приближается многочисленный караванъ. Думая, что послѣдній ихъ оттѣснитъ и отыметъ у нихъ единственный колодезь, они испустили пронзительный крикъ и стали сзывать пастушечьими рогами остальныхъ своихъ товарищей. Они явились и, размахивая своими длинными дубовыми палками, продолговатая голова которыхъ, усѣянная толстыми желѣзными{2} гвоздями, была величиной съ арбузъ, направились навстрѣчу каравану. Но гнѣвъ ихъ былъ напрасенъ. Караванъ оказался принадлежащимъ, ихъ же господину, богатому землевладѣльцу, по имени Іову, жившему въ сосѣднемъ городѣ на разстояніи 3½ дней пути на сѣверъ; при томъ верблюды его были напоены при недавней предыдущей остановкѣ, и всѣ мѣхи у людей были наполнены до верху. Пока происходилъ необходимый обмѣнъ восточныхъ привѣтствій, буря уже успѣла надвинуться. Частые, страшные удары грома оглушали людей, сбивали въ кучу растерянныхъ животныхъ, а громадный ливень, мнгновенно обратившій высохшее русло рѣки въ бурный мутный потокъ, уже захватилъ въ послѣдній нѣсколькихъ отбившихся отъ стада животныхъ, и бурное теченіе стремительно уносило ихъ впередъ. Вдругъ ослѣпительные зигзаги молніи, сопровождаемые оглушительнымъ трескомъ грома, засверкали надъ испуганнымъ стадомъ, и въ одно мнгновеніе оно было испеплено «Божьимъ огнемъ» со всѣми его приставниками... Не успѣли еще люди пришедшаго каравана притти въ себя отъ этого страшнаго несчастія, совершившагося надъ близкими имъ людьми, (такъ какъ между погибшими было нѣсколько родственниковъ оставшимся) какъ съ трехъ сторонъ раздались пронзительные крики и гиканье, и въ одинъ мигъ путешественники, уже успѣвшіе сойти съ своихъ верблюдовъ, были отрѣзаны отъ послѣднихъ налетѣвшими дикими халдеями. Безоружные (орудіе находилось на ихъ животныхъ) они безжалостно были перебиты послѣдними... Только одинъ изъ нихъ какимъ-то образомъ ускользнулъ отъ хищническихъ рукъ разбойниковъ, а весь богатый караванъ перешелъ къ нимъ. Затѣмъ они также быстро исчезли, какъ и появились, и только шумъ и топотъ въ сумрачной уже дали давалъ знать объ ихъ еще существованіи... Это они захватывали стада пасшихся верблюдовъ и угоняли ихъ съ собой въ пустыню...
Буря между тѣмъ прошла по направленію къ сѣверу, и полный приключеній тропическій день вскорѣ смѣнился прохладной ночью... На темномъ небѣ загорѣлись многочисленныя звѣзды, какъ низко висящія лампады, за которыми чудится безпредѣльная вѣчность...
⸭ ⸭ ⸭
Прекрасный уголокъ земли Уцъ{3} представлялъ восхитительную картину. Отлогости холмовъ, поросшіе зеленѣющей травой или восходами озимой пшеницы, мѣстами чернѣли еще полосами вспаханной земли. Внизу, въ отдаленіи, на прекрасной равнинѣ, поросшей роскошной травою, паслось въ 500 головъ ослицъ, принадлежавшихъ Іову, богатому жителю сосѣдняго города, раскинувшагося на вершинѣ одного изъ отдаленныхъ холмовъ, и утопавшаго въ виноградникахъ, рощахъ оливковыхъ и другихъ плодовыхъ деревьевъ. Пашня, взрыхленная многочисленными (до 500 паръ) быками, и представлявшая изъ себя большую площадь, покрытую неглубокими бороздами, принадлежала тому же землевладѣльцу. Погонщики воловъ его кончали теперь свою дневную работу, отпрягали животныхъ и готовились уже отправиться домой, представляя пріятный отдыхъ послѣ долгаго трудового дня, какъ собаки, находившіяся при стадѣ тревожно залаяли. Не успѣли еще уставшіе земледѣльцы понять въ чемъ дѣло, какъ были окружены дикими Савеянами, хищными бедуинами пустыни, которые быстро начали сгонять быковъ въ одинъ табунъ и гнать по направленію къ сосѣднему ущелью. Работники Іова, попытавшіеся было оказать сопротивленіе, были перебиты «остріемъ меча», и спасся только одинъ изъ пастуховъ стада ослицъ, тоже присоединеннаго по пути Савеянами къ общему табуну... Вскорѣ все стихло, и только поля и гумна, изрытыя копытами арабскихъ скакуновъ страшныхъ хищниковъ, прибитыя къ землѣ озими и полосы притоптанной травы свидѣтельствовали молча о происшедшемъ недавно несчастій... Темнѣющіе края синяго безоблачнаго неба были чисты, но вдали, за городомъ, горизонтъ освѣщался изрѣдка фосфорическими вспышками зарницы, или, можетъ быть, молніи, грозовой, проходящей стороной тучи...
Пастухъ чудесно спасшійся отъ рукъ дикихъ Савеянъ, шелъ теперь съ злополучной вѣстью къ своему господину по направленію къ лежавшему передъ нимъ вдали городу. Одѣтъ онъ былъ, какъ и всѣ пастухи. Поверхъ абы, суконной блюзы, у него черезъ плечо перекинута была овчинная куртка шерстью внизъ; на головѣ была старая кефія. Морщины, уже и безъ того бороздившія его хмурое, выжженное восточнымъ солнцемъ лицо, теперь, казалось, сдѣлались еще глубже. Невеселыя думы носились въ головѣ пастуха... Какъ онъ принесетъ такую мрачную и скорбную вѣсть своему, любимому всѣми слугами господину?!. До сихъ поръ ничего такого не было еще съ Іовомъ... И вотъ воображеніе легко возбуждающейся восточной натуры раба рисуетъ ему картины благосостоянія и счастливой жизни его господина.
Іовъ!.. Кому неизвѣстно это имя не только въ ихъ городѣ, но и далеко за его предѣлами!..
Не даромъ общее мнѣніе давно признало, что онъ «знаменитѣе всѣхъ сыновъ востока». Знатенъ и древенъ былъ родъ Іова, громадно его богатство, преимущественно заключавшееся въ столь много значущихъ на востокѣ стадахъ различнаго рода скота, но не они составляли особенную славу Іова, – послѣдняя заключалась въ его личныхъ качествахъ. Человѣкъ этотъ былъ непороченъ, справедливъ, и богобоязненъ, и удаляющійся отъ зла. Іовъ говорилъ всегда правду, не имѣлъ какихъ-либо страстныхъ привязанностей и наклонностей, жилъ согласно съ волею Божіею. Душа его была благочестиво настроена, легко была доступна Божественному воздѣйствію, и не помнила зла въ отношеніи къ людямъ. Поэтому молитва у Іова была «чиста», и сильна для того, чтобы умолять ему Бога и за другихъ, и являться за нихъ ходатаемъ. Іовъ былъ «истиннымъ мудрецомъ» востока. Отношенія его къ рабамъ были самыя отеческія. Іовъ никогда не пренебрегалъ правами слуги или служанки своей, даже тогда, когда они имѣли споръ съ нимъ. Обхожденіе было у него мягкое, кроткое, такъ что слуги сами говорили: «О, если бы мы отъ мясъ его не насытились?..» И они «сильно любили его».
Эта любовь его рабовъ къ нему выжимала теперь слезы изъ глазъ шедшаго слуги и заставляла его скорбѣть и испытывать тягостныя мученія при представленіи тягостнаго объясненія съ своимъ господиномъ... Но мысли одна одной быстрѣй побѣжали въ разгоряченной головѣ пастуха... Связанныя цѣпью привычныхъ воспоминаній, онѣ опять останавливаются на знакомой обстановкѣ повседневной жизни, и въ взволнованномъ воображеніи раба все больше и больше развертывается жизненный свитокъ его господина. Вотъ представляется ему картина довольства Іова, когда пути его обливались молокомъ и скала источала для него ручьи елея. Многочисленная челядь кишитъ въ домѣ; странники, путники наполняютъ его громадное помѣщеніе, такъ что можно подумать, то послѣднее «принадлежитъ скорѣе первымъ, чѣмъ самому владѣльцу». Съ ранняго утра у воротъ его дома толпятся нищіе, маломощные, вдовы, сироты, ожидая помощи отъ сердобольнаго Іова, и здѣсь любовь его, кажется, не знаетъ границъ. И Іовъ не жалѣетъ для нихъ своего честно пріобрѣтеннаго имущества, дѣлитъ съ ними каждый кусокъ хлѣба, и никогда не позволитъ себѣ отказывать нуждающимся въ ихъ просьбѣ, и тѣмъ болѣе, какъ онъ выражался, томить глаза вдовы. Всякій сирота съ самаго своего дѣтства росъ съ нимъ, какъ съ своимъ собственнымъ отцомъ, такъ что не лживы были уста благодарящихъ, когда они называли его «глазами слѣпому, ногами хромому,... отцомъ своимъ»...
Между тѣмъ путникъ подходилъ къ городу, почти уже отошедшему на покой послѣ длиннаго и труднаго для нѣкоторыхъ обитателей его дня. Только сильный свѣтъ въ нѣкоторыхъ домахъ на его окрайнахъ говорилъ за совершающуюся пирушку какого-либо богатаго жителя. Дорога стала подниматься въ гору, и путнику пришлось итти медленнѣе, тѣмъ болѣе что онъ не успѣлъ подкрѣпить своихъ силъ, значительно истощенныхъ за день при наблюденіи за скотомъ. Онъ прошелъ уже яму горшечника, гдѣ послѣдній выдѣлывалъ посуду, добывая матеріалъ въ глинистомъ рухлякѣ подгородной котловины, и теперь по правую и лѣвую его руку лежали огороды съ огурцами, чеснокомъ, лукомъ, бобами и другой зеленью, перешедшіе вскорѣ въ виноградники и цѣлые, сады оливковыхъ, орѣховыхъ и миндальныхъ деревьевъ. Они были окружены изгородью изъ колючаго терновника; по мѣстамъ она переходила въ каменную. Вотъ уже слуга Іова вышелъ на площадь предъ городскими воротами, которую ему нужно было пересѣчь и пройти вдоль городской стѣны на противоположный конецъ города, гдѣ Іовъ жилъ лѣтніе мѣсяцы (и даже иногда до уборки винограда), и гдѣ у него, въ предмѣстьи, была собственная дача. При видѣ этой площади, окаймленной высокими тополями, верхушки которыхъ были освѣщены блѣдными лучами восходящей луны, и воротъ, столь шумныхъ въ продолженіе дня, теперь же совершенно пустынныхъ, рабъ Іова вспомнилъ новыя картины изъ жизни своего господина... Вотъ, мѣсто на площади, гдѣ Іовъ ставилъ сѣдалище свое, выходя къ воротамъ города съ самаго ранняго утра. Поразительное тогда представлялось зрѣлище. Юноши при его появленіи тотчасъ удалялись, не считая себя достойными находиться вмѣстѣ съ такимъ глубоко-почитаемымъ всѣми окружающими лицомъ; они даже старались не попадаться на глаза, боясь, очевидно, вызвать съ его стороны порицаніе своимъ какимъ-либо неблаговиднымъ поступкамъ. Сами старѣйшины вставали съ своихъ мѣстъ при приближеніи Іова, а начальники города воздерживались отъ рѣчей, высказывая глубокое вниманіе къ мудрымъ словамъ Іова. Когда послѣдній говорилъ, «голосъ знатныхъ умолкалъ, и языкъ ихъ прилипалъ къ гортани ихъ», какъ разсказывалъ послѣ Іовъ. Если же приходилось кому-нибудь обращаться за чѣмъ-либо къ нему, то тотъ (обращающійся) опускалъ глаза свои въ знакъ своего уваженія къ Іову. По окончаніи рѣчи послѣдняго всѣ ублажали ее, какъ мудрую, и отдавали честь и похвалу ея виновнику. Поэтому «уже не разсуждали послѣ его» о справедливости сказаннаго, но признавали его таковымъ не задумываясь. Дѣйствительно, приговоры Іова отличались такою обдуманностью и глубокимъ пониманіемъ дѣла, что его (Іова) «ждали, какъ дождя, и какъ дождю позднему открывали уста свои», надѣясь отъ него одного получить точное и справедливое рѣшеніе. Какъ велико было уваженіе къ нему старѣйшинъ, и какими незначительными они себя чувствовали въ его присутствіи, видно было изъ того, что Іовъ назначалъ пути имъ, и жилъ, какъ царь въ кругу воиновъ, посреди нихъ. «Бывало, улыбнусь имъ, они не вѣрятъ», говорилъ онъ послѣ. И все это было какъ бы неудивительно, со всѣмъ этимъ всѣ свыклись... Дѣйствительно, что касается мудрости Іова, то она засвидѣтельствована многочисленными случаями, когда онъ наставлялъ многихъ, отвлекая ихъ отъ ошибокъ своею опытностью, добротою, руководствуя ихъ въ затруднительныхъ случаяхъ и помогая имъ разобраться въ спутанныхъ обстоятельствахъ. Но особенно вспоминаются пастуху тѣ случаи, когда Іовъ являлся защитникомъ сиротъ и вдовъ, доставляя сердцу послѣднихъ свѣтлую радость, и освобождая отъ притѣснителей. Послѣднее Іову приходилось дѣлать нерѣдко, такъ какъ сильные міра, конечно, свободнѣе всего себя чувствовали по отношенію къ вдовамъ и сиротамъ, и часто притѣсняли ихъ. Іовъ же никогда не позволялъ себѣ этого, даже когда видѣлъ на своей сторонѣ помощь въ этомъ отношеніи со стороны другихъ. Напротивъ, «спасая страдальца вопіющаго и сироту безпомощнаго», Іовъ внимательно относился къ рѣшенію чужихъ дѣлъ, особенно ему незнакомыхъ; безъ всякаго лицепріятія разбиралъ ихъ и, какъ Іовъ образно выражался, «сокрушалъ беззаконному челюсти», когда нужно было поразить клеветниковъ при ихъ превышающемъ уже всякую мѣру насилій и дерзости. Вообще Іовъ любилъ справедливость, онъ какъ бы «облекался въ правду», какъ онъ самъ выражался. И теперь еще чудилось рабу Іова, какъ «погибавшіе благословляли его, слышавшіе ублажали, и видѣвшіе восхваляли». Но Іовъ не радовался погибели врага своего, не торжествовалъ, когда несчастіе постигало его, и не позволялъ устамъ своимъ грѣшить проклятіемъ души его; напротивъ, онъ прощалъ отъ всей души ихъ согрѣшенія противъ него. Никогда Іовъ не отступалъ отъ исполненія заповѣдей Божіихъ, такъ что глаголы устъ Его (Бога) онъ хранилъ больше, нежели свои правила. Въ этомъ отношеніи Іовъ не боялся испытанія со стороны Бога, даже больше того, онъ желалъ этого и надѣясь выйти изъ него, «какъ золото». И все это потому, что нога его твердо держалась стези Господа, пути Его онъ хранилъ и не уклонялся, стремился къ Богу и внимательно проходилъ путь своего спасенія. Если когда-нибудь ему приходилось, какъ человѣку, погрѣшить въ чемъ-либо, то Іовъ не стыдился приносить публичное раскаяніе въ томъ. Ясно было, что Іовъ былъ чуждъ всякаго лицепріятія, желающаго всегда выказать свои хорошія качества и скрыть дурныя. Съ другой стороны, если бы Іовъ, дѣйствительно, былъ человѣкъ порочный, желавшій отъ людскихъ глазъ «скрыть проступки свои», то онъ, «боялся бы большого общества и не выходилъ бы за двери» своего дома, «страшась презрѣнія одноплеменниковъ». Ничего подобнаго не было. Наоборотъ, Іовъ пользовался всѣми знаками вниманія и почтенія, выказывавшимися ему со стороны гражданъ его родного города, и это вліяніе его на своихъ соотечественниковъ было очень велико... «Великій Іовъ» былъ и строгой нравственности: «онъ не только былъ тщательнымъ блюстителемъ воздержанія, но даже положилъ для своихъ глазъ законъ, по которому они не должны были смотрѣть на лицо дѣвицы изъ боязни, чтобы сверкающая красота какъ-нибудь не обольстила его ума». Онъ никогда не говорилъ лжи, но чувствуя дыханіе Вседержителево въ себѣ и Духа Божія въ ноздряхъ своихъ, крѣпко держалъ правду свою... И этого-то человѣка, «приснаго друга Божія», какъ нѣкоторые послѣ называли его, «не заслужившаго терпѣть скорби, Богъ предалъ искушенію?!..» мучительно думалъ рабъ Іова, уже не далеко бывшій отъ цѣли своего путешествія. Дѣйствительно, очнувшись отъ своихъ думъ, онъ увидѣлъ, что близокъ уже и домъ его господина. Луна медленно плыла по безоблачному темно-синему небу, обливая своими молочными лучами окружавшіе городъ сады, окрестныя поля и крыши домовъ, тонувшихъ въ роскошной листвѣ оливковыхъ и миндальныхъ плантацій, и отбрасывала отъ деревьевъ, росшихъ по обѣимъ сторонамъ пути, длинныя, черныя тѣни. Но вотъ и домъ Іова. Полная тишина царила въ немъ и вокругъ него... Казалось все вымерло... Но нѣтъ, у воротъ былъ виденъ силуэтъ сидящаго человѣка. Сердце раба тревожно забилось... То былъ самъ Іовъ. Онъ не очень давно получилъ извѣстіе, что дѣти его собрались въ домѣ своего старшаго брата на обычное пиршенство. Кругъ пиршественныхъ дней, (братья справляли празднества по порядку), теперь заканчивался угощеньемъ, именно, въ домѣ первороднаго сына Іова. Самъ Іовъ не мѣшалъ молодымъ людямъ веселится, и не стѣснялъ ихъ своимъ присутствіемъ. Теперь онъ вышелъ, (такъ какъ ему не спалось), къ воротамъ своего дома, раздумывая о принесеніи на другой день жертвы за своихъ любимыхъ дѣтей, какъ онъ обыкновенно дѣлалъ по окончаніи ихъ пиршественныхъ дней. Вдругъ онъ увидѣлъ, что къ нему приближается какой-то человѣкъ. Сперва Іовъ принялъ его за запоздалаго путника и намѣревался пригласить его къ себѣ переночевать, но скоро узналъ, что это былъ его собственный пастухъ. «Почему же онъ въ неурочное время», подумалъ Іовъ.
– «Миръ», воскликнулъ подошедшій рабъ и «поклонился» своему господину «лицомъ до земли».
– «Встань», сказалъ Іовъ: «и разскажи все-ли благополучно въ стадахъ моихъ».
– «Недобрая вѣсть господину моему, Іову!» скорбнымъ голосомъ проговорилъ его вѣрный рабъ, «Волы орали, и ослицы паслись подлѣ нихъ, какъ напали Савеяне и взяли ихъ, а отроковъ поразили остріемъ меча; и спасся только я одинъ, чтобы возвѣстить тебѣ»...
Несчастія подобныя случившемуся, хотя были не незнакомы Іову, такъ какъ дикіе хищники не разъ нападали на стада богатыхъ скотопромышленниковъ города, но подобный случай, дѣйствительно, по своимъ размѣрамъ былъ исключительнымъ; и пока Іовъ раздумывалъ объ этомъ, какъ предъ нимъ предстало новое лицо, очевидно тоже съ какою-то вѣстью.
– «Отойди», сказалъ Іовъ первому слугѣ, указывая ему мѣсто невдалекѣ отъ себя: «стань здѣсь».
Новый вѣстникъ оказался тоже пастухомъ, но прибывшимъ изъ далекихъ гористыхъ мѣстностей, куда иногда угоняли свои стада мелкаго скота пастухи Іова.
– «Что произошло, сынъ мой?» сказалъ уже нѣсколько смущенный первымъ извѣстіемъ Іовъ.
– «Огонь Божій упалъ съ неба и опалилъ овецъ и отроковъ, и пожралъ ихъ», началъ печальный разсказъ его слуга: «и спасся только я одинъ, чтобы возвѣстить тебѣ»...
– «Какая же участь мнѣ отъ Бога свыше», не прозрѣвая еще причины несчастій подумалъ Іовъ.
Но еще рабъ его говорилъ, какъ пришелъ еще вѣстникъ и съ ужасомъ началъ разсказывать, что «Халдеи расположились тремя отрядами, и бросились на верблюдовъ и взяли ихъ, а отроковъ поразили остріемъ меча»...
– «Спасся только я одинъ, чтобы возвѣстить тебѣ», закначивая свою печальную рѣчь, проговорилъ дальній пришлецъ.
Но Іовъ не слыхалъ послѣднихъ словъ. Вѣсть объ уничтоженіи стадъ разбойниками и «Божьимъ огнемъ» глубоко поразила его сердце. За часъ передъ тѣмъ бывшій богачъ, славившійся своимъ состояніемъ по всему востоку, обратился сразу въ нищаго!.. Стада – гордость, богатство и могущество восточнаго человѣка были истреблены... Это равнялось полному разоренію... Правда, у Іова еще оставался домъ со всѣмъ его хозяйствомъ, но источникомъ его питанія и поддержанія опять-таки служили стада. Единственное утѣшеніе оставалось для Іова – дѣти. Да, они ему будутъ отрадой при надвигающейся старости, они будутъ скрашивать печальное существованіе надвигающихся жестокихъ дней бѣдности... Глубоко задумался Іовъ и не слыхалъ, какъ уже во второй разъ новый вѣстникъ повторялъ неувѣреннымъ голосомъ:
– «Да живетъ господинъ мой, Іовъ во вѣки!»
– «Что тебѣ? тревожно спросилъ Іовъ, смутно предчувствуя, что и этотъ скажетъ какую-нибудь злополучную новость. Не сразу отвѣтилъ его рабъ.
– «Сыновья твои и дочери твои», наконецъ, началъ онъ: «ѣли и вино пили въ домѣ первороднаго брата своего, и вотъ большой вѣтеръ пришелъ отъ пустыни и охватилъ четыре угла дома, и домъ упалъ на отроковъ, и они умерли; и спасся только я одинъ, чтобы возвѣстить тебѣ»...
Это былъ ударъ, разбившій послѣднюю надежду...
«Дѣти мои, дѣти мои!.. О, кто далъ бы мнѣ умереть вмѣсто васъ!.. болѣзненно били въ голову Іова вопли истерзаннаго сердца, и мысленнымъ его взорамъ предстала страшная картина «трапезы, смѣшанной съ кровью» его собственныхъ дѣтей...
Отъ невыразимаго волненія Іовъ, наконецъ «всталъ», разодралъ свою одежду и поднялъ голову къ небу. Казалось, глубокое отчаяніе было написано на его лицѣ, хорошо теперь освѣщаемомъ высоко уже поднявшейся луной, и заставляло его сомнѣваться въ справедливости или даже существованіи Того, Кто сотворилъ «распростершіяся» надъ нимъ «небеса» и выходившія изъ-за горизонта, но скрадывавшіяся теперь при яркомъ свѣтѣ полной луны прекрасныя созвѣздія Аса, Кесиля и Химы. Но въ душѣ Іова происходило совершенно другое. «Кто скажетъ Ему: «что Ты дѣлаешь?» готовый подчиниться волѣ своего Творца, какъ бы она не была тяжка, думалъ многострадальный Іовъ: «тѣмъ болѣе могу-ли я отвѣчать Ему и пріискивать себѣ слова предъ Нимъ? Хотя бы я и правъ былъ, но не буду отвѣчать, а буду умолять Судью моего». Примирившись въ мысляхъ окончательно съ своимъ горестнымъ положеніемъ, Іовъ палъ на землю и поклонился...
– «Нагъ я вышелъ изъ чрева матери моей, нагъ и возвращусь», сказалъ онъ съ полною покорностью своему Создателю. «Господь далъ, Господь и взялъ. (Какъ угодно было Господу, такъ и сдѣлалось); да будетъ имя Господне благословенно!..» Во всемъ этомъ не согрѣшилъ Іовъ и не произнесъ ничего неразумнаго о Богѣ...
Луна между тѣмъ давно уже выплыла на середину неба и безстрастно заливала своимъ нѣжнымъ матовымъ свѣтомъ и этого человѣка, приклонившагося отъ скорби къ землѣ, и бѣлую каменную ограду ароматнаго сада, окружающаго его домъ, и поля, и холмы, и равнины окружающей мѣстности...
Ни одинъ звукъ не нарушалъ торжественной тишины ночи... Сама природа, казалось, застыла и уснула вмѣстѣ съ спавшимъ давно уже городомъ...
⸭ ⸭ ⸭
Вскорѣ новое несчастіе постигло Іова: На этотъ разъ оно коснулось его самого. Эта была самая страшная болѣзнь востока – лютая проказа, которая причиняла ему невыразимыя, «великія» страданія. Такъ какъ прокаженнымъ запрещалось жить въ городѣ, въ обществѣ людей, то Іову пришлось выселиться за городскую черту и сѣсть, подобно прочимъ прокаженнымъ, на одну изъ кучъ мусора, которыхъ такъ много было при входѣ въ городъ. Съ этого времени потянулись для Іова дни страданій, скорбей, ужасныхъ нравственныхъ пытокъ; но кромѣ тѣхъ физическихъ страданій которыя приходилось переносить Іову, онъ выдерживалъ еще «ежедневныя поношенія, ругательства, брань, смѣхъ». Тѣ люди, которые его почитали, преклонялись предъ нимъ и выказывали знаки всевозможнаго почтенія, теперь отвернулись, считая его оскверненнымъ, опаснымъ, достойнымъ одного только отверженія. Душевныя мученія Іова увеличивались тѣмъ болѣе, что это презрѣніе приходилось ему выносить отъ людей совершенно незначительныхъ и ничтожныхъ. Ему отказали въ повиновеніи слуги, такъ что, какъ жаловался Іовъ, устами моими я долженъ былъ умолять ихъ, чтобы они исполнили какое-либо дѣло; малыя дѣти презирали его и издѣвались. Наперстники имъ гнушались, и тѣ, которыхъ я любилъ, говорилъ послѣ Іовъ: обратились противъ меня. Но эти страданія еще усугубились, когда ему приходилось выносить насмѣшки отъ тѣхъ даже, отцовъ которыхъ, какъ говорилъ Іовъ, я не согласился бы помѣстить со псами стадъ моихъ. И это-то «отребіе земли, люди безъ имени», нисколько не стѣснялись въ своихъ дѣйствіяхъ по отношенію къ столь прежде уважаемому лицу, – гнушались имъ, не удерживались даже плевать предъ лицомъ его. Іовъ сдѣлался для нихъ «пѣснью» и пищею разговора ихъ. Къ довершенію всѣхъ бѣдъ явилась жена, которая вмѣсто утѣшенія растравила своими неразумными рѣчами еще болѣе уже и безъ того разъѣденную сердечную рану Іова. «Доколѣ ты будешь терпѣть?» съ раздраяштельностью она упрекала своего мужа. Ей, прежде богатой госпожѣ, – теперь же нищей и работницѣ, къ тому же и не обладавшей терпѣніемъ, тяжело было переносить свое тягостное положеніе, и въ приливѣ горькаго чувства она часто вымѣщала свое раздраженіе на мужѣ. «Вотъ подожду еще немного въ надеждѣ спасенія моего. Ибо погибли съ земли память твоя, сыновья и дочери, болѣзни чрева моего и труды, которыми напрасно трудилась. Самъ ты сидишь въ смрадѣ червей, проводя ночь безъ покрова; а я скитаюсь и служу, перехожу съ мѣста на мѣсто, изъ дома въ домъ, ожидая, когда зайдетъ солнце, чтобы успокоиться отъ трудовъ моихъ и болѣзней, которыя нынѣ удручаютъ меня. Но скажи нѣкое слово къ Богу, и умри».
Тяжело было слышать Іову эти слова отъ своей жены. «Ты говоришь, какъ одна изъ безумныхъ», отвѣчалъ ей съ горкимъ сожалѣніемъ Іовъ: «неужели доброе мы будемъ принимать отъ Бога, а злого не будемъ принимать?»...
Но ему суждено было вынести еще одинъ ударъ.
Три друга Іова, услышавши о великомъ несчастій, постигшемъ его, отправились навѣстить послѣдняго. Пришедши къ нему, они были поражены той безотрадной картиной, которая представлялась имъ – полное разореніе домашняго хозяйства Іова, и самъ онъ, едва узнаваемый, обезображенный своею страшной болѣзнью на кучѣ пепла – вотъ что увидѣли они, привыкшіе постоянно видѣть на томъ мѣстѣ до сихъ поръ только радость, довольство и счастье. Не будучи въ состояніи перенести своего горя и не выразить сочувствія къ своему другу они «возвысивше голосъ свой, зарыдали», и въ знакъ печали, по обычаю, посыпали головы свои пепломъ. Послѣ 7-дневнаго молчанія друзья Іова попытались было утѣшить его. Но утѣшеніе это вмѣсто радости и дѣйствительнаго облегченія душевной тягости принесло новую печаль и скорбь – они стали обвинять его въ тайныхъ грѣхахъ, согласно своему вообще распространенному въ древности предвзятому мнѣнію, что страдаютъ только грѣшники. Іову, «сознававшему въ себѣ много прекраснаго», и, наоборотъ, «не сознававшему за собой ничего дурного», упреки эти, конечно, еще болѣе разбередили не успѣвшую закрыться свѣжую рану въ душѣ, и вызвали въ немъ цѣлый рядъ оправданій. Два раза друзья Іова, по-очереди, возводили свои обвиненія на него, и на каждую рѣчь своихъ друзей Іовъ отвѣчалъ оправданіемъ въ своей невинности и взывалъ къ Высшему Правосудію. Каждый изъ друзей хотѣлъ отстоять свою точку зрѣнія на значеніе страданій, выставляя ихъ наказаніями за порочную жизнь, и для этой цѣли начиная съ обвиненія Іова въ тайныхъ или явныхъ грѣхахъ. Сперва эти обвиненія дѣлались осторожно, но потомъ, по мѣрѣ того какъ праведникъ все яснѣе и яснѣе подчеркивалъ свою невинность, они становились настойчивѣе, откровеннѣе, и болѣе, и болѣе чувствительными для сердца Іова, уже и безъ того сокрушеннаго несчастіемъ. Наконецъ, обвиненія друзей стали такъ невыносимы, и нападки ихъ такъ ожесточенны, что и крѣпость душевная мужественнаго страдальца, по-видимому, стала колебаться, такъ что у него вырвался крикъ острой скорби, взывающей о сочувствіи къ растерзанному сердцу: «Помилуйте, меня, помилуйте меня, вы – друзья мои»!.. Но кромѣ всего этого, кромѣ обвиненій и упрековъ, которыми упрекали его друзья, Іова мучило, именно, сознаніе незаслуженности этихъ ожесточенныхъ нападокъ, и въ то же время не давала Іову покоя мучительная мысль – какъ эти бѣдствія могутъ итти отъ правосуднаго Бога?
Онъ также не могъ совмѣстить свою праведность съ посланными бѣдствіями, мучился этимъ непонимаемымъ истинной причины своихъ скорбей, и отъ всего этого жестоко страдалъ.
Это было «главнѣйшее изъ бѣдствій, вершина несчастія».
⸭ ⸭ ⸭
Прошло много лѣтъ. Стоустая молва востока, проникавшая вездѣ, куда только заглядывало человѣческое любопытство, между прочимъ, разносила чудное повѣствованіе о многострадальной жизни Іова, окрашенное поэтическимъ ореоломъ. Разсказывали, что жившій въ землѣ Уцъ славный Іовъ, извѣстный всему востоку, сразу нѣкогда пришелъ въ полное разореніе и заболѣлъ проказой... Но потомъ Самъ Богъ, вѣрнымъ слугой Котораго былъ Іовъ, явился послѣднему «въ бурѣ», исцѣлилъ его и «возвратилъ потерю Іова... И далъ Іову вдвое больше того, что имѣлъ прежде»... «И было у него» передавала молва конецъ этой чудной исторіи: «семь сыновей и три дочери... И не было на сей землѣ такихъ прекрасныхъ женщинъ, какъ дочери Іова»... Послѣ того Іовъ жилъ 140 лѣтъ и видѣлъ сыновей своихъ и сыновей сыновнихъ до четвертаго рода; и умеръ Іовъ въ старости, насыщенный днями»....
I. Варнава.
«Душеполезное Чтеніе». 1914. Ч. 3. Кн. 12 (Декабрь). С. 407-423.
{1} Уади (араб.) – сухія долины въ пустыняхъ Сѣверной Африки и Аравіи; образуются совмѣстнымъ дѣйствіемъ вѣтра и временныхъ водныхъ потоковъ (ливней). Ред. М.Д.
{2} Крѣпкая дубовая палка съ петлею на концѣ, (за которую палку привязывали къ поясу), и при томъ снабженная острыми металичесними шипами, представляетъ страшное оружіе въ сильныхъ рукахъ восточныхъ пастуховъ. Такая дубина являлась необходимой принадлежностью надсмотрщиковъ стадъ, потому что послѣднимъ постоянно грозилъ или набѣгъ хищныхъ разбойниковъ-бедуиновъ или нападенія дикихъ звѣрей.
{3} Мѣстоположеніе земли Уцъ – вопросъ, въ наукѣ, собственно, невыясненный. Одни изслѣдователи думаютъ, что земля эта представляетъ собою древній Вассанъ, нынѣшній Харранъ или Авранъ, т.-е. восточно-заіорданскую область.
⸭ ⸭ ⸭
Тропарь, гласъ 4-й:
Адама́нтъ крѣпча́йшій/ въ многоразли́чныхъ напа́стехъ явля́ешися, досточу́дне:/ му́дрствующаго горды́ню въ пра́хъ смири́лъ еси́,/ сего́ ра́ди просла́ви тя́ Бо́гъ па́че сло́ва жи́ва и по кончи́нѣ,/ благохвали́мъ твои́ми дѣя́ньми,/ Его́же моли́, Іове, непреста́нно// о чту́щихъ тя́.
Кондакъ, гласъ 8-й:
Я́ко и́стиненъ и пра́веденъ, благочести́въ, и непоро́ченъ, и освяще́нъ,/ яви́лся еси́, пресла́вне, и́скренній Бо́жій уго́дниче,/ и научи́лъ еси́ мíръ твои́мъ терпѣ́ніемъ, Іове многострада́льне,// тѣ́мже вси́ почита́юще па́мять твою́ воспѣвáемъ.
