Павелъ Васильевичъ Левитовъ – Возможно ли развитіе христіанскаго вѣроученія?
По ученію Откровенія и Церкви догматы суть неизмѣняемыя истины вѣры. Хотя бы прошли милліоны вѣковъ, хотя бы человѣчество далеко ушло еще по пути культуры, ученіе христіанской религіи останется тѣмъ же самымъ, какимъ оно было въ вѣкъ апостольскій. Такая неизмѣнность основныхъ принциповъ христіанской вѣры заставляетъ нѣкоторыхъ религіозныхъ мыслителей и публицистовъ упрекать христіанство въ мертвенности и неподвижности, въ томъ, что оно враждебно прогрессу, является религіей косности и застоя. Особенно извѣстны въ этомъ отношеніи наши неохристіане съ ихъ ученіемъ о неизсякаемости религіознаго творчества, о какомъ-то новомъ откровеніи, которое еще только должно наступить, о грядущемъ царствѣ Духа Святаго, имѣющемъ смѣнить ветхозавѣтное царство Отца и новозавѣтное царство Сына. «Христіанство, говоритъ одинъ изъ представителей этого воззрѣнія, нельзя представлять какъ нѣчто неподвижное, въ видѣ неорганической глыбы, въ родѣ скандинавской гранитной скалы». Оно есть «живое, растущее и развивающееся дерево, которое даетъ и новыя вѣтви и новыя листья».. «Истина христіанская – гибкая, вьющаяся, какъ виноградная лоза, всеохватывающая, приспособляющаяся ко всѣмъ особенностямъ расовымъ, культурнымъ и даже экономическимъ». «Сущность христіанства заключается не только въ приспособляемости ко всѣмъ условіямъ жизни, но (что всего важнѣе и что, можетъ быть, единственно важно) – въ неизсякаемости религіознаго творчества. Христіанство – это храмъ не ветшающій и, слѣдовательно, никогда не достроенный, ибо все, переставшее рости, начинаетъ ветшать. Въ древнемъ законѣ, не отмѣненномъ, но исполненномъ, таились, какъ въ землѣ алмазы и золото, пророчества и откровенія, долгое время незримыя. Но развѣ это самое непримѣнимо и къ Новому завѣту? Кто дерзнетъ сказать, что слова Евангелія похожи на перемытый рудничный песокъ, изъ котораго извлечено все до послѣдней крупицы золото, въ нихъ заключенное, вся истина» (Минскій). По мнѣнію Мережковскаго, если догматы суть вѣчныя, неизмѣнныя истины, непостижимыя и несоизмѣримыя съ человѣческимъ разумомъ, то они суть не что иное, какъ «тюрьма» для мыслящаго человѣка, «кандалы». Но «ни одинъ свободный человѣкъ не одѣнетъ добровольно цѣпей, ни одинъ умъ не одѣнетъ по доброй волѣ догмата». По словамъ В. А. Тернавцева, представленіе ученія Церкви завершеннымъ «есть одна изъ самыхъ несчастныхъ ошибокъ нашего школьнаго богословія, схоластическаго, нисколько не связаннаго съ внутреннею жизнью Церкви, а обслуживающаго православное вѣроисповѣданіе всего лишь раціоналистическими методами мысли».
Для того, что бы разобраться во всѣхъ этихъ упрекахъ, дѣлаемыхъ христіанству, нужно предварительно уяснить самое ученіе Церкви о неизмѣнности догматовъ, понять его дѣйствительный смыслъ.
Христіанство не подлежитъ закону развитія, во первыхъ, въ томъ смыслѣ, что оно не допускаетъ новыхъ откровеній. Таковыя могли имѣть мѣсто только въ ветхомъ завѣтѣ, когда исторія домостроительства спасенія рода человѣческаго не была закончена. Съ пришествіемъ же на землю Спасителя и сошествіемъ Св. Духа на Апостоловъ люди получили отъ Бога всю полноту религіознаго знанія, необходимаго для нихъ. Такимъ образомъ, если бы въ настоящее время явился человѣкъ, который сталъ бы утверждать, что онъ слышалъ отъ Бога какую-нибудь новую истину вѣры, въ Словѣ Божіемъ не открытую, то онъ долженъ бы былъ быть признанъ нами лжеучителемъ и обманщикомъ. Это не значитъ, впрочемъ, что бы людямъ были открыты всѣ тайны религіи, что бы они знали все о Богѣ и Его отношеніи къ міру. Такая мысль въ свою очередь была бы совершенно ложной, такъ какъ священное писаніе явно свидѣтельствуетъ объ ограниченности нашего Богопознанія. Но на новое откровеніе, на полученіе отъ Бога теперь намъ невѣдомыхъ истинъ мы можемъ надѣяться только въ царствѣ Славы, когда увидимъ Бога лицомъ къ лицу. А пока мы должны довольствоваться созерцаніемъ Его какъ бы сквозь нѣкоторое стекло и руководствоваться въ своей жизни лишь тѣми истинами, которыя благоволилъ открыть намъ Богъ чрезъ Своего Сына, и которыя вполнѣ достаточны для того, что бы мы могли достигнуть спасенія.
Во вторыхъ, Церковь не допускаетъ измѣненія догматовъ по содержанію или существу. Если она учила о богочеловѣчествѣ Христа или вѣчности мученій грѣшниковъ въ эпоху вселенскихъ Соборовъ, то она не можетъ отступить отъ этого ученія теперь и не отступить отъ него никогда. Въ данномъ отношеніи христіанскіе догматы не составляютъ исключенія въ ряду всѣхъ другихъ истинъ: научныхъ, философскихъ, логическихъ и нравственныхъ. Всякая истина, поскольку она есть таковая, не можетъ измѣняться и переходить въ свою противоположность, но вѣчно остается сама собою. Иначе она была бы не истиною, а ложью. Законы логики или аксіомы математики были обязательны для Аристотеля и Пиѳагара точно такъ же, какъ и для насъ. И мы сочли бы нелѣпостью, если бы кто-нибудь сталъ утверждать, что со временемъ, вмѣстѣ съ общей эволюціей человѣческой мысли, они измѣнятся, что тогда мышленіе будетъ свободно отъ законовъ логики, а математика перестанетъ считаться съ аксіомами. Въ такомъ же положеніи находятся и нравственныя истины. Еще тысяча лѣтъ тому назадъ признавалось преимущество добра предъ зломъ, любви предъ ненавистью, альтруизма предъ эгоизмомъ, честности предъ обманомъ и ложью. Идея будущаго прогресса вовсе не требуетъ, что бы всѣ эти нормы нравственности измѣнились. Наоборотъ, мы надѣемся и вѣримъ, что они сохранятся навсегда, оставаясь лучшимъ украшеніемъ человѣческой жизни, и что только въ согласіи съ ними можетъ развиваться истинно-человѣческая культура. И что же? Неужели можно утверждать, что всѣ эти неизмѣнныя истины: логическія, математическія, философскія, нравственныя – сковываютъ свободную мысль человѣка, и что всякій подчиняющійся имъ становится рабомъ. Не скорѣе ли наоборотъ? Не заключается ли истинная свобода человѣка и его истинное достоинство въ томъ, чтобы руководствоваться вышеуказанными принципами, и не служитъ ли отступленіе отъ нихъ признакомъ нравственнаго одичанія или безумія? Въ такомъ же положеніи находятся и религіозныя истины. Какъ сознаніе незимѣнности извѣстныхъ моральныхъ постулатовъ не налагаетъ на нашу волю оковъ и цѣпей, такъ и мысль о не зыблемости догматовъ для вѣрущаго человѣка нисколько не представляется стѣснительной и тяжелой. Если подчиненіе человѣческаго разсудка логическимъ законамъ и непререкаемость для него математическихъ аксіомъ и категорическихъ понятій не дѣлаетъ человѣка рабомъ въ области мысли и не препятствуетъ свободному движенію послѣдней въ извѣстныхъ предѣлахъ, то тоже самое можно сказать и относительно Богооткровенныхъ истинъ – догматовъ.
Но хотя догматы неизмѣняемы сами по себѣ, они, тѣмъ не менѣе, допускаютъ извѣстное усовершенствованіе въ ихъ субъективномъ пониманіи. Отсюда Христіанство вполнѣ совмѣстимо съ прогрессомъ и открываетъ безконечныя перспективы въ религіоной области для нашей мысли. Мы можемъ все болѣе и болѣе уяснять себѣ содержаніе истинъ христіанскихъ, углубляться въ ихъ смыслъ, подыскивать для нихъ все новыя и новыя основанія въ нѣдрахъ нашего разума и нравственнаго сознанія, проникать во всѣ тѣ слѣдствія, какія изъ нихъ вытекаютъ. Въ этомъ отношеніи христіанскіе догматы не составляютъ опять исключенія въ ряду всѣхъ другихъ истинъ. Геометрическая теорема: – «сумма угловъ треугольника равняется двумъ прямымъ» – одинаково обязательна въ своей истинности и для школьника и для профессора математики. Но первый принимаетъ ее на вѣру, чисто механически заучивая тѣ доказательства, которыя находитъ въ своемъ учебникѣ; второй хорошо сознаетъ и понимаетъ ея истинность, раздѣльно и ясно какъ бы видитъ ее своими духовными очами со всѣми ея основаніями и вытекающими изъ нея слѣдствіями. Какимъ-нибудь закономъ исключеннаго третьяго руководствуются и простой крестьянинъ и знаменитые мыслители въ родѣ Аристотеля или Милля, но какая разница въ отношеніи ихъ разума къ этому закону, въ степени проникновенія въ его существо и основы. Обязанность людей любить другъ друга сознается въ глубинахъ совѣсти каждымъ нормальнымъ человѣкомъ, на какой бы низкой ступени умственнаго развитія онъ ни стоялъ. Но человѣкъ необразыванный не можетъ дать себѣ отчета въ томъ, что такое любовь, изъ какихъ элементовъ она слагается, въ какихъ формахъ можетъ обнаруживаться, и въ чемъ заключается ея преимущество предъ всѣми другими психологическими основами морали. Питомецъ высшей духовной школы, прошедшій курсъ христіанской этики, какъ науки, уже можетъ отвѣтить себѣ на всѣ эти вопросы. Онъ знаетъ, что любовь слагается изъ элементовъ эмоціональнаго и волевого, причемъ послѣдній болѣе зависимъ отъ человѣческой свободы и имѣетъ большую цѣнность, чѣмъ первый; что это чувство служитъ необходимымъ условіемъ достиженія людьми совершенства и благоподобія, что оно является могущественнымъ факторомъ человѣческаго счастья и т. д. Еще лучше сознаетъ все это психологъ моралистъ, всю жизнь свою занимавшійся разрѣшеніемъ различныхъ этическихъ проблемъ. Для него преимущество любви предъ всѣми иными принципами нравственности ясно, какъ день; онъ раздѣльно видитъ всѣ тѣ благотворныя слѣдствія, которыми сопровождается это чувство; онъ хорошо понимаетъ, что способы и формы его обнаруженія могутъ быть различны и под.
Такимъ образомъ, всякая истина, неизмѣнная и всегда себѣ равная по своему содержанію, допускаетъ усовершенствованіе въ ея субъективномъ пониманіи людьми. Въ этомъ смыслѣ возможно развитіе и догматовъ христіанской вѣрѣ. Чѣмъ болѣе развивается человѣчество, тѣмъ глубже проникаетъ оно въ истины христіанства, уясняя ихъ основы, постигая ихъ преимущество предъ чисто человѣческими ученіями. Возьмемъ хотя бы, напримѣръ, догматъ о Троичности Лицъ въ Богѣ. Самъ по себѣ онъ остается вѣчно неизмѣннымъ. Въ Богѣ единая природа и три Лица – такъ учила Церковь въ вѣкъ апостольскій, такъ учитъ въ настоящее время и такъ будетъ учить всегда. Не можетъ наступить такого времени, когда бы треипостастность Божественная замѣнилась двухъипостастностью или четырехъипостатсностью. Но тѣмъ не менѣе догматъ о Св. Троицѣ съ субъективной стороны можетъ развиваться. Иначе онъ воспринимается ученикомъ народной школы, воспитанникомъ старшихъ классовъ семинаріи, иначе ученымъ профессоромъ богословія. Въ то время какъ первый принимаетъ эту истину на вѣру, не понимая хорошенько даже того, что такое существо и лицо, и какая разница между тѣмъ и другимъ, послѣдній ясно сознаетъ смыслъ этого догмата, его основанія и слѣдствія. Ему извѣстно, что даже современная психологія устанавливаетъ различіе между природнымъ и личнымъ началомъ въ человѣкѣ, разумѣя подъ первымъ совокупность явленій ума, сердца и воли, а подъ вторымъ, то самосознающее центральное ядро, которому они принадлежатъ и обнаруженіями котораго являются; онъ знаетъ, что соединеніе единства и множественности въ различныхъ отношеніяхъ не составляетъ логическаго абсурда, что таковое дано намъ фактически во многихъ явленіяхъ природы и даже въ организаціи самой души человѣческой, что каждый изъ насъ являетъ собою великую тайну, соединяя въ себѣ при единствѣ личности двѣ природы: физическую и духовную, что современная психопатологія констатируетъ даже факты раздвоенія и растроенія личности въ одномъ и томъ же человѣкѣ. Всѣ эти данныя уясняютъ для насъ непостижимый догматъ Троичности, такъ что наше пониманіе его превосходитъ пониманіе первенствующихъ христіанъ Для послѣднихъ онъ былъ исключительно предметомъ вѣры, для насъ въ нѣкоторой мѣрѣ и знанія. Нужно думать, что съ дальнѣйшей эволюціей человѣческой мысли христіанскіе догматы будутъ находить для себя все новыя и новыя подтвержденія въ данныхъ человѣческаго разума и науки, становясь изъ чисто непостижимыхъ смѣшанными, освѣщаясь для насъ все больше и больше въ своемъ содержаніи и основахъ{1}.
Возможно развитіе христіанскихъ догматовъ еще и въ другомъ смыслѣ, въ смыслѣ усовершенствованія ихъ внѣшней формулировки. Въ первоначальныхъ символахъ они были выражены въ краткой формѣ. Затѣмъ, по мѣрѣ нужды, Церковь раскрывала ихъ все больше и больше, устанавливая новые термины, которые должны были уяснить и, такъ сказать, навсегда закрѣпить ихъ содержаніе. Эта работа Церкви особенно энергично происходила въ эпоху ересей, ее волновавшихъ. Однакожъ, подобныя догматическія формулы не давали бытія новымъ истинамъ, а наоборотъ, – эти послѣднія давали содержаніе формуламъ. Церковь лишь подробнѣе раскрывала то, что было, а не выдумывала то, чего не было. Всѣ вѣроопредѣленія Соборовъ имѣютъ, слѣдовательно, аналитическій характеръ, развертывая для сознанія христіанъ догматическое содержаніе, уже прежде заключавшееся въ краткихъ образцахъ вѣры. Мы знаемъ, что наиболѣе полно, ясно и раздѣльно ученіе о Лицѣ Іисуса Христа, соединеніи въ Немъ двухъ естествъ въ единую Ипостась было раскрыто на IV-мъ вселенскомъ Соборѣ, а о двухъ воляхъ въ Іисусѣ Христѣ на VI-мъ вселенскомъ Соборѣ. Но нельзя думать, что бы первенствующая Церковь до этого времени не учила объ этихъ истинахъ. Мы знаемъ, что Христосъ признавался Богочеловѣкомъ еще въ вѣкъ апостольскій, а въ понятіи богочеловѣчества уже заключаются всѣ тѣ истины, которыя подробно были раскрыты отцами IV-го и VI-го вселенскихъ Соборовъ. Формула IV вселенскаго Собора такъ же не заключаетъ въ себѣ ничего новаго сравнительно съ символами апостольскихъ Церквей, какъ и алгебраическая формула α²+2αδ+δ² не содержитъ въ себѣ ничего новаго сравнительно съ болѣе краткимъ выраженіемъ (α+δ)².
П. Левитовъ.
«Екатеринославскія Епархіальныя Вѣдомости». 1911. № 18. Отд. Неофф. С. 437-443.
{1} Впрочемъ нужно помнить, что и при высшей и при низшей степени пониманія существо истины остается тѣмъ же самымъ не только объективно, но и субъективно, въ человѣческомъ сознаніи. Иначе пришлось бы допустить, что, напримѣръ, для первенствующихъ христіанъ или отцевъ Церкви представлялось истиной то, что намъ теперь кажется заблужденіемъ. Развитіе догматовъ можетъ быть понимаемо только какъ наше личное и, быть можетъ, груповое углубленіе въ строго опредѣленную истину, причемъ прежняя формулировка этой истины, утвержденная вселенскимъ Соборомъ, можетъ расширяться, не переставая быть истиной. (Прот. Слободской).
