Архіепископъ Амвросій (Протасовъ) – Слово на память Предтечи и Крестителя Господня Іоанна.
Память праведнаго съ похвалами (Притч. 10, 7).
И что есть, братіе настоящее торжество, въ которомъ Православная Церковь наша восхваляетъ пѣніями и пѣснями духовными святаго Предтечу Господня Іоанна, какъ не исполненіе сихъ Духа св. словесъ, что память праведнаго на земли съ похвалами, да и съ похвалами вѣчными? Завѣса смерти давно уже сокрыла его отъ очей міра: но слава дѣлъ его, но лучи добродѣтелей его сіяютъ и сквозь мракъ ея, яко звѣзды на тверди небесной среди мраковъ нощи. Протекли вѣки; и погрузились въ вѣчность, яко воды въ океанъ необозримый: но не прошла память его на земли; она и нынѣ во благовловеніихъ (Сирах. 46, 13). Роды и племена, среди которыхъ онь быль, яко свѣтильникь горяй и свѣтяй (Іоан. 5, 35), потреблены отъ лица живыхъ: но имя его преходитъ изъ рода въ родъ, изъ устъ въ уста, изъ сердца въ сердце, и повсюду совершаются хвалы ему.
Такъ добродѣтель не умираетъ на земля! Такъ собираетъ она радостію плоды своя и тамъ, гдѣ сѣяла слезами! Но сколь мало было бы для нея, если бы симъ только совершились воздаянія подвигамъ ея преславнымъ! Чѣмъ можетъ воздать земля тому, кто живетъ на ней для неба, умираетъ для вѣчности? Воскуритъ на гробѣ его фиміамъ похвалъ? Но прахъ, покоящійся сномъ смертнымъ, уже не обоняетъ куреній смертныхъ. Напишетъ имя его въ бытіяхъ міра? Но во гробѣ преходитъ уже для насъ міръ и образъ его (1 Кор. 7, 31). Воздвигнетъ въ честь его памятники не старѣющіеся? Но они не обратятъ на себя очей, закрывшихся отъ свѣта солнечнаго. Возвѣститъ славу его во языцѣхъ? Но слава, сей куміръ міролюбцевъ, не возбудитъ громкою трубою своею слуха его, котораго и самые удары грома не возбуждаютъ.
Нѣтъ! не сего воздаянія за подвиги свои ожидаетъ праведникъ. Обозрѣвая сонмъ благородныхъ истинно Христіанскихъ дѣлъ своихъ, знаетъ онъ, что они пойдутъ вслѣдъ его и за предѣлы сея жизни, и препроводятъ его къ неизреченному блаженству въ вѣчности. Въ семъ-то упованіи исходитъ онъ на дѣла свои и на дѣланіе свое отъ утра жизни до вечера. И потому какъ предъ очима свѣта, такъ и въ неизвѣстности, – на престолѣ, равно какъ и въ хижинѣ, – въ порфирѣ, какъ и во узахъ, одинаково работаетъ онъ Господу своему безъ ропота, несетъ язвы крестныя безъ воздыханія, стоитъ на стражѣ вѣры безъ ослабленія. Но что праведникъ не презираетъ добраго имени и на земли, хотя не для земной похвалы и славы подвизается, и что онъ имѣетъ лучшее упованіе во Іисусѣ Христѣ, отложенное ему на небесѣхъ (Колос. 1, 5), сія истины, къ чести праведника Божія, нами празднуемаго, да будутъ предметомъ настоящаго слова нашего.
Хотя истинный Христіанинъ, или праведникъ, чувствующій цѣну и достоинство подвиговъ своихъ, дѣйствуетъ, терпитъ, уповаетъ не для сея земли, – хотя источникъ добродѣтелей его на небеси, воздаяніе въ Богѣ, побужденіе въ совѣсти; однакожъ не можетъ онъ быть хладнокровенъ и къ тѣмъ отзывамъ свѣта, коими отлашаться будетъ память его на земли.
Такъ! малость для него, когда рука ласкательства или корысти осыпать будетъ цвѣтами дѣла его, и броситъ оныхъ нѣсколько на гробъ его; малость для него, когда краткозрящіе человѣки расточать будутъ въ честь его хвалы и удивленіе; малость, когда надгробіе его изсѣчено будетъ на мраморѣ и сіять златомъ, если притомъ имя его не будетъ написано на небеси, и всѣ надежды его погребевы будутъ съ нимъ во гробѣ. Малость, когда міръ, указуя ему славу вѣка сего, будетъ привѣтствовать его: возвеселися на земли, упитай сердце твое (Іак. 5, 5), зря славу твою (Сирах. 42, 26) и величіе между сочеловѣками, а сердце будетъ вопіять: горы падите на мя, и холмы покроите мя (Осіи. 10, 8. Лук. 23, 30). Малость наконецъ, когда недоброжелательство, злоба, зависть будутъ описывать черными красками самыя привлекательныя мѣста въ блистательной картинѣ дѣлъ его; онъ отвѣтствуетъ на всѣ суды свѣта: мнѣ не велико есть, да истяжуся отъ человѣческаго суда: возстязуяй бо мя Господь (1 Кор. 4, 3. 4). При всемъ томъ никогда не считаетъ онъ малостію, что справедливо можетъ сказать о немъ свѣтъ, хотя бы на нѣсколько дней осталась память его на земли. Будутъ ли для него малостію тѣ отзывы, кои, яко отголоски дѣлъ его, возвѣстятъ, кто онъ былъ относительно къ Богу, въ разсужденіи ближнихъ своихъ, касательно служенія своего? Доброе сердце, просвѣщенный умъ, благородство дѣяній, правота намѣреній, вѣра къ Богу, вѣрность къ власти предержащей, нелицемѣрная любовь къ ближнимъ – при сей картинѣ можетъ ли быть сердце его хладнокровно, и не речетъ ли объ съ Павломъ: добрѣе мнѣ паче, нежели похвалу мою кто да упразднить (1 Кор. 9, 15)?
Человѣкъ, упоенный нечестіемъ и беззаконіями, котораго совѣсть укоряетъ въ злодѣяніяхъ его, которому угрожаетъ она стыдомъ и поношеніемъ за гробомъ его, безъ сомнѣнія желаетъ, да вѣчная завѣса мрака покроетъ дѣла его, или прибѣгаетъ къ сему послѣднему утѣшенію: «такъ и быть, – что ни будутъ говорить о мнѣ люди, во слухъ мой, прилегшій къ персямъ земли, того не почувствуетъ». Не тако судитъ другъ Божій, другъ добродетели. Не все равно для него, забыто ли будетъ имя его, или останется жить на земли въ сердцахъ, въ любви, въ благодарности, въ памяти незабвенной. Не все равно для него, будетъ ли омытъ слезами умиленія хладный прахъ его, или осыпанъ проклятіями. О, сколь ужасна была бы для него послѣдняя минута, если бы, взирая на рядъ дѣяній прошедшихъ, увидѣлъ онъ въ будущемъ, какъ несчастный, притѣсненный имъ, будетъ приходить на гробъ его, дабы требовать на немъ правосудія небеснаго; – какъ сирый и вдовица, лишенные имъ послѣдняго достоянія своего, будутъ преслѣдовать его и въ самые мраки могилы его воплями страданія; – какъ стенавшіе подъ рукою его или яко начальника неправеднаго, или яко судіи корыстолюбиваго, или яко домовладыки жестокосердаго, взыщутъ съ небеси суда неумытнаго, коего невидали они на земли! Человѣкъ! если ни одна благородная слеза не падетъ на гробъ твой: знай, что ты былъ безполезная тяжесть земли. «Онъ жилъ, ѣлъ, пилъ, наслаждался, умеръ»: таковое надгробіе прилично токмо безсловесному. Но если люди не въ состояніи будутъ сокрыть радости своей при смерти твоей: то ты во всю жизнь былъ паче чудовище, чѣмъ человѣкъ. Недѣлать добра – значитъ стоять на самомъ низшемъ ступени человѣчества; дѣлать едино зло – значитъ прилагатися скимнамъ рыкающимъ, ищущимъ единыя добычи своея. «Онъ жилъ, вредилъ, грабилъ, притѣснялъ»: таковый памятникъ приличенъ точію звѣрю хищному, а не человѣку разумному.
Нѣтъ, не таковъ истинный Христіанинъ. Онъ есть другъ человѣчества, тотъ истинный другъ, который всѣхъ человѣкъ объемлетъ объятіями сердца братняго, который любитъ не точію настоящіе роды, но и отдаленныя племена, который хощетъ быть всѣмъ полезнымъ въ жизни, въ смерти, послѣ смерти. Посему, онъ умираетъ? – о, какъ пламенно желаетъ онъ при семъ, да не умретъ съ нимъ на земли добродѣтель его, да сіяетъ она и по смерти его, яко свѣтильникъ на свѣщннцѣ, яко градъ верху горы стояй, и да указуетъ путникамъ жизни стезю правую въ храмъ блаженства и настоящаго и грядущаго. Ему поручены бразды правленія? Онъ благотворитъ въ жизни чрезъ мудрые законы, но не меньше печется, дабы спасительные уставы его прешли и къ потомству его и содѣлали счастливыми и позднія племена. Онъ воинъ? О Боже! вѣщаетъ онъ, засыпая сномъ смертнымъ на лаврахъ своихъ, содѣлай, да поле, на которомъ умираю я за вѣру, за вѣрность, за отечество, будетъ урокомъ любви къ отечеству собратіи моей. Онъ отецъ семейства? О, какъ умоляетъ онъ небеса, да тихія бесѣды добродѣтели, да спаситетельный примѣръ его воспоминаемы будутъ по немъ въ кругу семейства его, и руководятъ сыны сыновъ его къ добродѣтели, къ счастію, къ небесамъ! Сколь утѣшительно для него, когда совѣсть речетъ ему: «добродѣтельный отецъ приведетъ на гробъ мой юныхъ дѣтей своихъ, воззритъ на него умиленными очами, укажетъ трепещущею отъ благоговѣнія рукою, и скажетъ: дѣти! здѣсь лежитъ мужъ добродѣтельный, справедливый, которому многіе соревновали, и котораго всѣ добрые люди любили! Онъ умеръ убѣленный сѣдиною; но умеръ для свѣта преждевременно. Подражайте ему! Сколь священна будетъ и ваша память! Сколь будетъ почтенъ и вашъ гробъ! Сколь сладостно будетъ возлещи и вамъ о страну праведника сего!»
Какое радостное, чувство въ мужѣ благочестивомъ не родитъ и сія мысль: «добродѣтельные люди въ тихой бесѣдѣ будутъ разглагольствовать о дѣлахъ моихъ, бросать выразительные взоры другъ на друга, умиленная слеза покатится по ланитамъ ихъ, и они положатъ на сердцахъ своихъ – быть полезными свѣту, по примѣру моему. И такъ и по смерти моей послужу я благу ближнихъ моихъ!» О, кто, кто изъ любящихъ человѣчество, отходя въ страну вѣчности, отречется отъ таковаго безсмертія на земли?
На семъ основаніи человѣкъ праведный ищегъ добраго имени въ жизни, ищетъ онаго и за гробомъ своимъ. Впрочемъ онъ не полагаетъ въ немъ воздаянія добродѣтели своей. Онъ и на земли уже гражданинъ неба и не имѣетъ здѣ пребывающаго града, но грядущаго взыскуетъ (Евр. 13, 14): убо и воздаянія своего неполагаетъ ли тамъ, идѣже сердце его, въ небѣ, въ вѣчности? Находясь среди видимостей, уже не смотряетъ онъ видимыхъ, но невидимыхъ (2 Кор. 4, 18): не превыше ли убо видимаго ожидаетъ онъ воспріять и совершенную мзду трудовъ своихъ (2 Іоан. 1, 8)? Земля для него есть точію поле бранное, на которомъ вмѣстѣ съ смертію совершается победа его; не за предѣлами ли ея и вѣнцы его? Онъ подвизается, терпитъ, живетъ не ктому самъ, но живетъ въ немъ Христосъ (Гал. 2, 17), Его же царство нѣсть отъ міра сего (Іоан. 48, 26): не съ Нимъ ли убо и воцариться уповаетъ онъ? Ахъ! ежели бы ничего болѣе не уповалъ онъ на земли, кромѣ смертныхъ похвалъ; онъ могъ бы тогда сказать съ Павломъ: аще въ животѣ семъ точію уповающе есмы во Христа, окаяннѣйши всѣхъ человѣкъ есмы (1 Кор. 15, 19).
Нѣтъ! не сего уповаетъ онъ. Свѣтъ обѣщаетъ подвижникамъ своимъ безсмертіе на земли: вѣра обѣщаваетъ ученикамъ своимъ безсмертіе на небеса. Свѣтъ обѣщаетъ намъ вѣнцы тлѣнные; вѣра – неувядаемые. Свѣтъ можетъ написать имена наши въ книги временнаго бытія: вѣра написуетъ ихъ въ книгахъ живота вѣчнаго. При одномъ свѣтильникѣ разума естественнаго мы видимъ во гробѣ нашемъ прахъ, пепелъ, тлѣніе: при свѣтильникѣ откровенія видимъ мы и въ самомъ гробѣ будущее безсмертіе наше. Очами, не просвѣщенными свѣтомъ вѣры, читаемъ мы на краю гроба сіе страшное опредѣленіе: земля ecи, и въ землю пойдеши (Быт. 3, 19); очами вѣры видимъ мы въ немъ оное утаенное отъ премудрыхъ и разумныхъ утѣшеніе: и тлѣнное сіе облечется въ нетлѣніе, и смертное сіе облечется въ безсмертіе (1 Кор. 15, 54).
Христіанинъ! что посему есть гробъ твой? Ахъ! онъ есть вечернее ложе, на которомъ будешь покоиться ты по трудахъ жизни сея точію до радостнаго утра воскресенія. Всѣ сіи уединенные холмы, кои мы именуемъ гробами, разверзутся, когда гласъ послѣднія трубы возвѣститъ отъ конецъ до конецъ земли воскресеніе мертвыхъ, и мы возстанемъ изъ нихъ, какъ бы послѣ глубокаго сна, къ жизни новой, нескончаемой. Грядетъ часъ и нынѣ есть, егда мертвіи услышатъ гласъ сына Божія и услышавше оживутъ (Іоан. 5, 25). Изнѣженное сердце! Не трепещи посему, взирая на хладный трупъ брата твоего: – или трепещи, взирая на каждый цвѣтъ сельный. Ибо и тотъ и другой оживутъ паки во время свое. Когда солнце правды возсіяетъ на земли въ послѣдній день: тогда и тлѣнное сіе облечется въ нетлѣніе, и смертное сіе облечется въ безсмертіе (1 Кор. 15, 54); тогда пожерто будетъ мертвенное животомъ (2 Кор. 5, 4); тогда процвѣтутъ наши кости (Сирах. 49, 12) сухія, подобно какъ процвѣтаетъ быліо сельное при сіянія солнца весенняго.
Тако вѣра утѣшаетъ подвижника своего въ разсужденіи сего бренія, которое отложимъ мы во гробѣ при концѣ дней, яко одежду обветшавшую! Тако указуетъ намъ безсмертіе и тамъ, гдѣ мы видимъ одну смерть, одно тлѣніе! Но что говоритъ она о благороднѣйшей нашей части, о томъ, что прямо составляетъ насъ, о семъ духѣ, живущемъ въ бренной храминѣ тѣла нашего, о семь духѣ, который долиною смерти прейдетъ въ страну намъ недовѣдомую? И возвратится, вѣщаетъ она, персть вь землю свою, духъ же возвратится Богу, иже даде его (Еккл. 12. 7). Вѣмы, яко аще земная наша храмина тѣла разорится, созданіе отъ Бога имамы, храмину нерукотворенну, вѣчну на небесхъ (2 Кор. 5, 1). Наше бо житіе на небесѣхъ есть, отонюдуже и Спасителя ждемъ, Господа нашего Іисуса Христа, иже преобразитъ тѣло смиренія нашего, яко быти ему сообразну тѣлу славы Его (Фил. 2, 20. 21). И такъ, когда мы умремъ, когда сродники и друзья наши будутъ отирать послѣдній хладный потъ вашъ, и растворять его умиленною слезою; когда съ унылымй взорами будутъ готовить намъ гробъ и погребеніе: тогда духъ нашъ, торжествуя надъ тлѣніемъ, оставитъ сей вертящійся подъ стопами нашими шаръ, воспаритъ превыше облакъ, и врата вѣчности отверзутся намъ!
Но почтожъ отверзутся они намъ? вопрошаетъ разумъ. Возлюбленные, отвѣщаетъ вѣра, нынѣ чада Божія есмы, и не у явися, что будемъ: вѣмы же, яко, егда явится, подобни Ему будемъ, ибо узримъ Его, якоже есть (Іоан. 3, 2). Мы узримъ Бога, мы будемъ подобны Ему! Се великій конецъ, для котораго шествуетъ праведный вратами смерти въ страну безсмертія! Се и воздаяніе подвиговъ его!
Мы узримъ Бога, якоже есть. Здѣсь на земли сіе вѣчное солнце озаряетъ насъ какъ бы издалеча. Мы видимъ дѣла Божія, яже положи чудеса на земли (Псал. 43, 9); книга природы разверста предъ нами, въ ней можемъ читать бытіе Его, и совершенства Его – благость, правду, премудрость, всемогущество: но какъ слабы еще очи наши, да проникнутъ во внутренняя навѣсы, ею же сокрывается Божество! Какими мраками обложены всѣ пути Провидѣнія вѣчнаго! Не вѣрою ли паче ходити долженствуемъ, а не видѣніемъ (2 Кор. 5, 7)? Разумъ, сей исполинъ мудрыхъ, при высочайшей степени просвѣщенія, не исполненъ ли еще сомнѣніями, недоумѣніями, неизвѣстностію? Не принужденъ ли онъ при свѣтѣ полуденномъ ходить, какъ бы осязая пути свои? Чѣмъ больше познаетъ онъ, тѣмъ больше находитъ, что ничего незнаетъ. Но если онъ дерзаетъ вознестись превыше міра видимаго: ахъ! скоро, скоро встрѣчаетъ онъ предѣлъ полету своему, на которомъ видитъ начертавнымъ сіе Живущаго во свѣтѣ неприступнѣмъ опредѣленіе: доселѣ дойдеши, и не прейдеши (Іов. 38, 11); видитъ – и паки ниспадаетъ въ невѣденіе свое. А тамъ въ небесномъ отечествѣ нашемъ будемъ стоять мы при самомъ источникѣ свѣта и истины. Небесный полдень озаритъ всѣ мраки невѣденія, въ коихъ блуждали мы на земли; небесный свѣтъ разліется отъ лица Божія по всѣмъ сомнѣніямъ нашимъ; небесная истина исправитъ всѣ заблужденія наши, и единый взоръ научитъ насъ болѣе, нежели вся жизнь настоящая. Мы узримъ Бога, якоже есть.
Но мы не точію узримъ Бога; мы будемъ подобны Ему. Здѣсь, на земли, гдѣ страсти ведутъ съ нами брань непримиримую, гдѣ міръ, плоть, адъ, непрестанно исторгаютъ изъ груди нашей сіе болѣзненное воздыханіе: окаяненъ азъ человѣкъ (Римл. 7, 24); гдѣ – еже хотѣти прилежитъ намъ, а еже содѣяти доброе, не обрѣтаемъ (ст. 18); – о, какъ неподобны мы тому образцу, по которому создала насъ Десница всемогущая! Добродѣтель и правота суть какъ бы нѣкія чуждыя растенія на земли. Онѣ увядаютъ отъ тлетворнаго разврата, поваляются зноемъ страстей и никогда не развертываются до истиннаго совершенства. Тамъ же, въ отечествѣ своемъ, процвѣтутъ онѣ по всей полнотѣ своей. Праведницы просвѣтятся, яко солнце, въ царствіи отца ихъ (Мѳ. 13, 43). Здѣсь, въ сей юдоли слезной, – гдѣ бѣды и напасти ростуть окрестъ насъ въ изобиліи, всѣ радости жизни обложены печалями яко розы терніемъ, и самая сладкая чаша забавъ отзывается горечью горестей, самые веселые гласы воскликновенія смѣшиваются съ тяжкими вздохами тайныхъ страданій, или явнаго отчаянія, словомъ – гдѣ скорби идутъ за удовольствіями, и удовольствія дышутъ скорбями, – сколь далеки мы отъ того вѣчнаго покоя, коимъ наслаждаются въ небесахъ! Тамъ, во дворѣхъ Бога нашего, радость безъ скорби, миръ безъ брани, царство безъ опасности, здравіе безъ болѣзни, жизнь безъ смерти. Ахъ, еслибы избранные Божіи, возлежащіе въ царствіи отца ихъ на лонѣ вѣчныя тишины, напастей бурею невозмущаемой, могли вѣщать къ сущимъ еще въ темницѣ тѣла сего! Они возвѣстили бы намъ, что неоскудѣвающій источникъ удовольствій нескончаемыхъ течетъ токмо въ небесахъ, изъ которыхъ по временамъ точію, яко капля каплющая, проливаются они къ намъ на землю, да усладятъ горести сей юдоли плача; они сказали бы намъ, что все блаженство жизни сея есть мало меда, въ сравненіи съ неизмѣримымъ потокомъ сладости небесныя; они научили бы насъ, что самые ясные дни жизни нашея суть мракъ предъ свѣтомъ, исходящимъ на нихъ отъ лица Божія; они вразумили бы насъ, подобно Павлу небошественному, что блаженства, уготованнаго любящимъ Бога, ни око смертное узрѣть, ни сердце бренное вмѣстить, ни умъ ограниченный постигнуть не могутъ (1 Кор. 2, 3).
Въ таковомъ упованіи течетъ праведникъ поприще свое на земли, и упованіе сіе не посрамитъ его. Онъ, аще живетъ, Господеви живетъ: аще же умираетъ, Господеви умираетъ (Рим. 14, 8): убо и мзда его у Господа, воздаяніе въ десницѣ Вышняго (Прем. Сол. 5, 14). Онъ прославляетъ Бога и въ душѣ своей и въ тѣлеси своемъ (1 Кор. 6, 20): убо и Богъ прославитъ его въ царствіи уготованномъ отъ сложенія міра благословеннымъ (Мѳ. 25, 34) Его. Онъ и на земли совершаетъ подвиги небесные, воинствуя доброе воинство, яко добръ воинъ Христовъ (1 Тим. 1, 18): не въ небесахъ ли онъ пожнетъ и лавры свои? – Такъ! Но и безпристрастный свѣтъ не можетъ отказать ему въ удивленіи, въ любви, въ памяти благодарной. Воззримъ на него въ разныхъ явленіяхъ жизни. Онъ царь или вождь народа? Тогда, облекшись истиною, яко бронею, покрывшись страхомъ Господнимъ, яко шлемомъ, оградився правдою, яко всеоружіемъ крѣпкимъ, не дастъ онъ сна очима своима, ни вѣждома дреманія, да въ мирѣ уснутъ и почіютъ (Псал. 131, 4) подъ сѣнію власти его, яко подъ щитомъ твердымъ, всѣ ввѣренные попеченію его. Тогда жезлъ царствія его – жезлъ правости (Пс. 44, 7), а не жезлъ желѣзный, тяготѣющій на выи сущихъ подъ рукою его. Онъ судія? Тогда отъ устъ его исходитъ правда, законъ же и милость на языцѣ носитъ (Прит. 3, 16); тогда блескъ корысти не ослѣпить очей его, да не разсудитъ онъ между немощнымъ и сильнымъ, между правдою и ложью; тогда богатый порокъ не искупитъ себѣ оправданія златомъ, и бѣдная добродѣтель не восплачеть отъ притѣсненія сильнаго. Онъ воинъ? Тогда извлекаетъ онъ мечъ свой для защиты человѣчества, а не для истребленія ближнихъ, тогда не опустошеніе нивъ, лишенныхъ лѣпоты своея, не развалины градовъ, процвѣтавшихъ яко сельные крины, но безопасность гражданъ его, но спокойствіе сосѣдей предаютъ безсмертію воинственные труды его. Онъ гражданинъ мирный? Тогда кротокъ онъ, яко агнецъ, незлобивъ, яко отроча, миренъ, яко Ангелъ. Его изобиліе? Се потокъ, изъ котораго нуждающаяся скудость утоляетъ жажду свою. Его скудость? Се зерцало терпѣнія, коимъ прославляется Богъ. Его умъ? Се тотъ благотворный лучь, коимъ просвѣщаются гради, веси, человѣки. Его сердце? Се благодатный источникъ, изъ котораго обильными струями изливается любовь братняя на ближнихъ его. Его руки? Онѣ умыты въ неповинности и чисты отъ корысти неправедныя, отъ лихвы беззаконныя.
О, сугубо блаженъ тоть, кто, поживъ на земли для Бога, для ближнихъ, для добродѣтели, подобно празднуемому нами Праведнику, воспаряетъ на крылахъ вѣры въ блаженную вѣчность, да пріиметъ отъ руки Господней вѣнецъ живота нескончаемаго, между тѣмъ какъ и на земли остается жить въ сердцахъ, въ любви, въ благодарности, въ памяти незабвенной! Аминь.
«Христіанское Чтеніе». 1844. Ч. 3. Августъ. Переп.: Слова и рѣчи Амвросія, бывшаго Епископа Тульскаго и Бѣлевскаго и Архіепископа Казанского и Симбирскаго, Тверскаго и Кашинскаго. СПб. 1856. С. 73-82. Сказано въ 1830 г.
