Совѣсть Пилата.
Среди неистовой толпы людей, возставшихъ на Господа и судившихъ Его, какъ преступника, только одинъ человѣкъ, по-видимому, хотѣлъ принять сторону Осуждаемаго и открыто дѣйствовать противъ очевидной неправды злобныхъ и ожесточенныхъ обвинителей. То былъ самъ правитель Іудеи, Понтій Пилатъ. Неоднократно говорилъ онъ приведшимъ на судъ къ нему Господа Іисуса Христа: Азъ ни единыя вины обрѣтаю въ Немъ (Іоан. 18, 38) и чѣмъ болѣе входилъ въ дѣло, тѣмъ яснѣе видѣлъ невинность осуждаемаго и искаше пустити Его (Іоан. 19, 12). Слова и дѣйствія Пилата въ этомъ случаѣ представляются какъ будто чѣмъ-то отраднымъ. Со всѣхъ сторонъ жестокая вражда и гоненіе на Господа Спасителя: архіереи, старцы, книжники и весь сонмъ говорили на Него: это злодѣй (Іоан. 18, 30). За ними народъ вопіялъ: распни, распни Его! (Іоан. 19, 6). Слуги издѣвались надъ Нимъ и прежде судебнаго приговора мучили Его, какъ осужденнаго. Выли, конечно, люди, у которыхъ сердце горѣло любовію къ Обвиняемому, которые сознавали и чувствовали, какъ беззаконно поступаютъ съ Нимъ мнимые блюстители закона, но что они могли сдѣлать? Они должны были скрывать самыя свои чувства и не смѣли не только возвысить голосъ противъ неправды, но и показаться сочувствующими Праведнику. Какъ все это возмущаетъ душу и потому, когда со стороны самого игемона слышится слово за правду и появляется противодѣйствіе злобѣ, лукавству и ожесточенію, то какъ не почувствовать отрады при этомъ явленіи!
Но явленіе скоро проходитъ; все оканчивается тѣмъ, что Пилатъ предаде Іисуса разсвирѣпѣвшимъ обвинителямъ Его, да распнется (Іоан. 19, 16). Что же это значитъ? Отчего Пилатъ, по-видимому, стоявшій за правду, такъ скоро уступилъ требованію явной и вмѣстѣ ужасной неправды? Недоставало ли у него власти для того, чтобы поступить по своему мнѣнію? Но онъ самъ говорилъ неправедно Обвиняемому: не вѣси ли, яко власть имамъ распяти Тя и власть имамъ пустити Тя (Іоан. 19, 10). Не перемѣнилось ли подъ конецъ мнѣніе его о невинности Судимаго? Но онъ, въ заключеніе всего суда, торжественно засвидѣтельствовалъ о Немъ, какъ о праведникѣ: пріемъ воду, умы руцѣ предъ народомъ, глаголя: неповиненъ есмь отъ крове праведнаго сего: вы узрите (Мѳ. 27, 24). Почему же онъ жертвуетъ и властію, и правымъ сознаніемъ своимъ желанію такихъ людей, которые водились самыми беззаконными побужденіями и хотѣли совершить самое страшное злодѣяніе?
Объясненіе такого страннаго и, по-видимому, неожиданнаго явленія мы находимъ въ слѣдующемъ мѣстѣ изъ евангельской исторіи о страстяхъ Господнихъ: Рече Пилатъ Іисусу: Убо царь ли ecи Ты; отвѣща Іисусъ: Ты глаголеши, яко царь есмь Азъ. Азъ на сіе родихся и на сіе пріидохъ въ міръ, да свидѣтельствую истину и всякъ, иже есть отъ истины, послушаетъ гласа Моего. Глагола ему Пилатъ; что есть истина; и сіе рѣкъ, паки изыде ко іудеомъ, и глагола имъ: азъ ни единыя вины обрѣтаю въ Немъ (Іоан. 18, 37-38). Съ перваго взгляда, здѣсь въ дѣйствіяхъ Пилата представляется большая несообразность. Іудеи обвиняли предъ нимъ Іисуса Христа главнымъ образомъ въ томъ, что Онъ выдаетъ себя за царя. Пилатъ дѣлаетъ допросъ Обвиняемому, точно ли Онъ объявляетъ и считаетъ себя царемъ, и подучаетъ утвердительный отвѣтъ: царь есмь Азъ (Іоан. 18, 37). Кажется, это надлежало бы почесть за прямое подтвержденіе обвиненія. Но Пилатъ выходитъ къ іудеямъ и говоритъ имъ, что не находитъ никакой вины въ обвиняемомъ. Какъ понимать все это? – Дѣло въ томъ, что Пилатъ слышалъ уже отъ Самого Іисуса Христа, что царство Его не земное, не отъ міра сего (Іоан. 18, 36) и слѣдовательно не о земномъ Онъ помышлялъ, не земной власти домогался, не для земныхъ цѣлей и не о земныхъ предметахъ училъ тѣхъ, кто хотѣлъ слушать Его ученіе. А что выходило изъ круга земныхъ расчетовъ, то не безпокоило и не занимало Пилата. Какъ язычникъ по происхожденію, онъ, конечно, не чтилъ вѣры божественной, данной народу іудейскому; но этого мало, онъ не имѣлъ никакой вѣры, не чтилъ никакой истины и пренебрегалъ всѣмъ, что – выше чувственныхъ, осязаемыхъ благъ. Посему, когда Господь Спаситель, вѣчная Истина, сказалъ ему: Азъ на сіе родихся и на сіе пріидохъ въ міръ, да свидѣтельствую истину (Іоан. 18, 37), онъ небрежно отвѣчалъ на слова сіи: что есть истина! И, не останавливаясь болѣе на такомъ предметѣ, вышелъ къ народу и объявилъ ему, что никакой вины не видитъ въ Обвиняемомъ. Теперь понятенъ, кажется, смыслъ этого оправданія. Яснѣе и проще его можно выразить такъ: «я не вижу никакой важности въ томъ, что вы говорили противъ Обвиняемаго; дѣло касается религіозныхъ понятій, которыя для васъ только кажутся такими важными: мало ли что и гдѣ говорилось объ истинѣ? А что такое истина! Стоитъ ли волноваться за такія вещи, которыя всякій можетъ понимать по своему! – Если Онъ говорилъ и дѣлалъ что-либо вопреки вашимъ обычаямъ и понятіямъ, то можно наказать Его и отпустить: наказавъ убо Его отпущу (Лк. 23, 22).
Отсюда видно, что ни любви къ правдѣ, ни участія къ Осуждаемому не было въ душѣ правителя Іудеи, на судѣ у котораго былъ Господь. Дѣйствія его объясняются просто: ему не было никакихъ побужденій и причинъ осуждать невиннаго и онъ сначала не хотѣлъ осудить Его. Но когда обстоятельства начали располагать его къ тому, чтобы уступить неправдѣ, онъ скоро уступилъ ей, не желая ничѣмъ жертвовать для защиты правды. Таковъ былъ Понтій Пилатъ. Таковы и всѣ вообще люди, у которыхъ нѣтъ святыхъ убѣжденій въ истинѣ, которые не вѣрятъ ничему, что выше земного и временнаго и касается вѣчнаго назначенія, вѣчной жизни нашей.
Истина эта извѣстна или, по крайней мѣрѣ, должна быть извѣстна каждому изъ насъ. Но неизлишне всмотрѣться въ нее внимательнѣе, чтобы живѣе сознавать ея важность и не забывать ея въ жизни. Общее правило, которое лежитъ въ основаніи поведенія невѣрующихъ, св. ап. Павелъ выразилъ отъ лица ихъ самихъ такъ: да ямы и піемъ, утрѣ бо умремъ (1 Кор. 15, 32). Въ самомъ дѣлѣ, если удалить отъ человѣка мысль о вѣчномъ его назначеніи и о будущей жизни, къ которой обращаетъ насъ вѣра, то вся мудрость и нравственность наша будетъ состоять въ томъ, чтобы, какъ можно лучше, устроить для себя временную жизнь свою и какъ можно пріятнѣе прожить ее. А съ этою мудростію и нравственностію далеко ли можно уйти по пути добродѣтели и правды? На первомъ мѣстѣ всегда и у всѣхъ насъ будетъ тогда собственная польза наша. Лучшіе изъ насъ будутъ стараться только о томъ, чтобы не попирать явно правъ и выгодъ другихъ людей и не поддаваться грубымъ порокамъ. Но чтобы заботиться о высшей правотѣ или святости, на это не будетъ ни побужденій, ни средствъ. Мы, напр., будемъ чужды желанія обижать другихъ, но не захотимъ стерпѣть никакой обиды и отъ другихъ; и если будемъ въ состояніи воздать имъ за обиду, то воздадимъ съ лихвою, потому что ничто тогда не обуздаетъ въ насъ страсти гнѣва. Мы будемъ чужды лѣности или грубаго своекорыстія при исполненіи общественныхъ обязанностей своихъ, но никогда не предпочтемъ общаго блага собственному и будемъ всегда имѣть въ виду главнымъ образомъ собственную выгоду, а не благосостояніе общества. Поэтому при встрѣчѣ съ разными искушеніями нашей честности, мы будемъ вести себя такъ, чтобы не подвергнуться укору людей и не утратить своей выгоды. Честность наша будетъ только условная, которая легко примирится со многими, въ сущности очень нечестными, поступками нашими. Мы можемъ чуждаться вообще грубыхъ пороковъ, потому что они противны нравственному вкусу нашему. Но за чистотою жизни, въ высшемъ значеніи этого слова, гнаться не будемъ; и что намъ пріятно, отъ того не откажемся, будетъ ли это чисто или нечисто въ нравственномъ отношеніи, лишь бы не было грубо и предосудительно въ глазахъ другихъ людей. Чтобы видѣть въ самомъ дѣлѣ, какъ при такомъ началѣ нравственной жизни мы никогда не ограждены не только огъ болѣе или менѣе обыкновенныхъ грѣховъ, но и отъ великихъ нравственныхъ преступленій, обратимся къ примѣру, который подалъ намъ поводъ къ этимъ разсужденіямъ.
Пилатъ зналъ, что іудеи вооружились противъ Іисуса Христа по одной зависти къ Нему: вѣдяше, яко зависти ради предаше Его (Мѳ. 27, 18). Онъ не раздѣлялъ съ ними этого преступнаго чувства и посему могъ быть безпристрастнымъ судіею. Ему и не хотѣлось осудить невиннаго. Но обрѣлось ли въ немъ твердое желаніе стать за правду? Изъ всѣхъ поступковъ его открывается противное. Онъ неохотно приступалъ къ дѣлу и желалъ бы уклониться отъ него, но когда не могъ уклониться, то спокойно совершилъ страшное беззаконіе. Кую рѣчь приносите на человѣка сего? спросилъ онъ у іудеевъ, приведшихъ къ нему Господа Іисуса. Аще не бы былъ сей злодѣй, не быхомъ предали Его тебѣ, отвѣчали ему обвинители. Поймите Его вы и по закону вашему судите Ему, сказалъ онъ тогда іудеямъ (Іоан. 18, 29-31). Пилатъ не могъ не знать, какого рода долженъ бы быть судъ іудеевъ надъ тѣмъ, кого они обвиняли въ богохульствѣ, или въ присвоеніи себѣ честь и власти Сына Божія. Они побили бы Его камнями, какъ и прежде уже покушались на это. И на такой-то судъ онъ спокойно отдавалъ Невиннаго, съ полнымъ сознаніемъ Его невинности и злобы враговъ Его. Ясно, что ему желалось быть только самому какъ бы въ сторонѣ отъ преступленія; но что онъ допускалъ совершиться преступленію, это его не тревожило. Далѣе, когда іудеи не переставали требовать жесточайшей казни Господу Іисусу Христу, Пилатъ, не рѣшаясь еще исполнить ихъ требованіе, но и желая удовлетворить въ нѣкоторой мѣрѣ ихъ ярости, поятъ и би Его (Іоан. 19, 1), и умученнаго, поруганнаго вывелъ снова къ народу, повторяя опять свидѣтельство о Его невинности. Какъ странно и страшно звучитъ это свидѣтельство! Судимый невиненъ; но Онъ же умученъ, поруганъ отъ того, кто торжественно провозглашаетъ Его невинность. Откуда такая вопіющая несообразность? Источникъ ея легко видѣть: естественное чувство правды въ душѣ Пилата не переставало внушать ему защиту Праведника; но оно уступало въ немъ въ то же время мѣсто другому чувству, именно чувству человѣкоугодія ради собственной пользы. И вотъ чувства сіи высказываются совершенно противорѣчивыми поступками, которые однакожъ не кажутся такими человѣку, совершающему ихъ. Напротивъ, онъ думаетъ, что благоразумно и не безъ милосердія поступаетъ, жестоко наказывая Невиннаго, въ видахъ избавленія Его отъ казни, еще болѣе жестокой. Наконецъ, сей свидѣтель и защитникъ невинности прямо говоритъ народу: поймите Его вы и распните: азъ бо не обрѣтаю въ Немъ вины (Іоан. 19, 6). Не обрѣтаетъ вины и отдаетъ Невиннаго на страшную казнь, съ тѣмъ только, чтобы это сдѣлано было не имъ самимъ непосредственно. Далеко ли уже отсюда до кроваваго приговора невинному! Тѣмъ именно и разрѣшилась защита праведнаго: тогда предаде Его имъ, да распнется (Іоан. 19, 16).
Изъ этого примѣра ясно, какъ честность, основывающаяся на однихъ только естественныхъ нравственныхъ понятіяхъ и побужденіяхъ, не ограждаетъ человѣка отъ совершенія преступленій даже и въ такихъ случаяхъ, когда онъ дѣйствуетъ не по страсти, а только по обстоятельствамъ и по требованію мнимаго благоразумія. А что сказать о такихъ случаяхъ, когда люди, не имѣющіе вѣры въ сердцѣ, волнуются сильными страстями и дѣйствуютъ по страсти! Что ихъ удержитъ отъ преступленій? Какія правила честности воспрепятствуютъ имъ сдѣлать то или другое зло?
Намъ могутъ сказать, что если правильно развить въ человѣкѣ понятіе и чувство человѣческаго достоинства и посредствомъ образованія облагородить его стремленія и изощрить въ немъ совѣсть, то онъ способенъ будетъ дѣйствовать въ собственномъ смыслѣ честно и противиться всему, что недостойно человѣка. Но, во-первыхъ, гдѣ же тутъ можетъ быть правильное понятіе о достоинствѣ человѣческомъ, когда все назначеніе человѣка ограничивается тѣмъ, чтобы прожить нѣсколько времени на землѣ и потомъ исчезнуть на вѣки; когда ему представляется, что онъ живетъ не для Бога и вѣчности, а для себя и для этой минуты, которая называется земнымъ вѣкомъ; когда такимъ образомъ онъ низводится со степени богоподобнаго, безсмертнаго существа на степень простого животнаго, только лучшей, такъ сказать, породы! Какія высшія стремленія породитъ и къ какимъ истинно доблестнымъ подвигамъ одушевитъ самое живое сознаніе такого достоинства человѣка?
Во-вторыхъ, это сознаніе неспособно оградить человѣка и отъ такихъ пороковъ, которые противны его собственной совѣсти, какъ ни изощряйте ее образованіемъ. Опытъ неопровержимо доказываетъ, что въ человѣкѣ увлеченіе и страсти гораздо сильнѣе разсудка, и любовь къ осязаемымъ чувственнымъ благамъ и выгодамъ преобладаетъ надъ нравственнымъ понятіемъ о чести и честности, и никакое образованіе не доставитъ постояннаго перевѣса послѣднему надъ первымъ. При этомъ совѣсть не устоитъ противъ увлеченій, потворствуемыхъ самимъ разсудкомъ. Захотимъ ли мы видѣть, какъ можно мнимо-разумно мириться съ совѣстію при совершеніи самыхъ крайнихъ преступленій нравственныхъ, – обратимся опять къ тому примѣру, который мы разсматриваемъ. Пилатъ согласился произнесть страшный приговоръ Господу Іисусу Христу и предать Его на пропятіе. Онъ зналъ, что предаетъ на ужаснѣйшую казнь Невиннаго; онъ не долго противился требованіямъ неистовыхъ враговъ Его, не употребилъ всей своей власти для Его освобожденія, – и послѣ всего этого нашелъ средство успокоить свою совѣсть, конечно не совсѣмъ молчавшую въ немъ. Какое же средство? Онъ торжественно умылъ руки предъ народомъ и сказалъ: Неповиненъ есмь отъ крове праведнаго сего: вы узрите (Mѳ. 27, 24). Т.-е. онъ убѣдилъ себя, что беззаконный поступокъ его извиняется обстоятельствами и необходимостію, и потому онъ невиненъ и поступилъ право. А какія это обстоятельства и какая необходимость? Вся сила въ томъ, что Пилату сказали, наконецъ, обвинители Іисуса Христа: аще сего пустиши, нѣси другъ Кесаревъ; всякъ, иже царя себе творитъ, противится Кесарю (Іоан. 19, 12). Такимъ образомъ Пилату предстояла опасность, можетъ быть даже мнимая, защитою праваго дѣла нанести вредъ самому себѣ. Въ сравненіи съ этою опасностію ему показалось уже ничтожнымъ правосудіе въ дѣлѣ такого лица, которое не казалось ни знатнымъ, ни сильнымъ. А чтобы и совѣсть не зазирала, онъ заставилъ другихъ взять на себя нравственную отвѣтственность за беззаконіе, кдкъ будто безумный вопль іудеевъ: кровъ Его на насъ и на чадѣхъ нашихъ (Мѳ. 27, 25) дѣйствительно освобождалъ его отъ всякой виновности въ преступленіи. Такъ точно мнимо-честные люди всегда стараются увѣрить не только другихъ, но и себя самихъ, что въ какихъ-нибудь явно преступныхъ дѣлахъ своихъ виновны не они, а обстоятельства; что, если бы не было такихъ или другихъ случаевъ, какъ будто бы принуждавшихъ ихъ нарушить требованіе правды, то они не поступили бы такъ, какъ поступили. Самооправданіе это, нисколько не облегчая ихъ вины и не уменьшая вреда отъ худыхъ поступковъ ихъ, даетъ только разумѣть, что при своемъ образѣ мыслей они способны сдѣлать и гораздо большее зло, по требованію другихъ обстоятельствъ, и также признавать себя чистыми и правыми.
Вотъ въ какихъ предѣлахъ вращается такъ-называемая естественная честность, которою можетъ похвалиться невѣріе. Ясно, что у этой честности нѣтъ опредѣленныхъ границъ съ безчестностію и беззаконіемъ, и надѣяться на нее такъ же опасно, какъ на гнилую трость, прикрашенную только снаружи.
С. Б.
«Душеполезное Чтеніе». 1899. Ч. 1. Кн. 4 (Апрѣль). С. 691-699.
