Петръ Ивановичъ Нечаевъ – Откровенная истина и христіанская любовь, разсматриваемыя въ отношеніи къ современной наукѣ и жизни.
Не всякому духу вѣруйте, но искушайте духи, аще отъ Бога суть (1 Іоан. 4, 1).
Не любимъ словомъ, ниже языкомъ, но дѣломъ и истиною, и о семъ разумѣемъ, яко отъ истины есмы (1 Іоан. 3, 18-19).
Вѣра и разумъ, – сказалъ философъ Лейбницъ, – какъ даръ одного и того же Бога, не должны противорѣчить другъ другу{1}. Между тѣмъ, по свидѣтельству исторіи, разумъ и откровеніе, философія и христіанская религія рѣдко находились въ мирѣ одна съ другою. Борьба между ними сказалась слишкомъ рано и, по своему началу, современна появленію самого христіанства. Еще во времена апостольскія являлись лжеучители, старавшіеся извращать христіанское ученіе (1 Іоан. 4, 1; 1 Тим. 4, 7; Кол. 2, 8). Противники христіанства являлись, потомъ, и во все послѣдующее время. Да же въ средніе – въ эти мрачные и, можно сказать, потерянные для развитія человѣческой мысли – вѣка являлись люди{2}, желавшіе, въ дѣлѣ христіанской религіи, обращать все въ предметъ совопросничества. Наконецъ, и въ нашъ просвѣщенный вѣкъ почти ни одна христіанская истина не оставлена философствующею мыслію въ покоѣ, какъ истина несомнѣнная для всѣхъ и вполнѣ достойная того, чтобы она была принята умомъ и сердцемъ каждаго, кто только хочетъ знать истину{3}. И, что всего печальнѣе, въ результатѣ борьбы между разумомъ и откровеніемъ рѣдко выходитъ желаемое примиреніе перваго съ послѣднимъ; борьба оканчивается, большею частію, отрицаніемъ, со стороны разума, божественнаго достоинства откровенной истины и непризнаніемъ согласія этой истины съ послѣдними выводами и послѣднимъ словомъ современной науки{4}. Вслѣдствіе этого, у многихъ ревнителей христіанскаго благочестія выработался даже фальшивый взглядъ на философію вообще; въ сознаніи такихъ людей самое понятіе «философа» нерѣдко отождествляется съ понятіемъ «безбожника» или, по крайней мѣрѣ, неистиннаго христіанина. Что же?
Уже ли, въ самомъ дѣлѣ, истины христіанской религіи идутъ въ совершенный разрѣзъ съ требованіями и началами здравой философіи?
Мы жестоко погрѣшили бы, если бы дали на этотъ вопросъ положительный отвѣтъ. Мало ли въ исторіи христіанства представляется такихъ дѣятелей, которые, при своемъ философствованіи, были вмѣстѣ и великими богословами и истинными христіанами?
Чѣмъ же, послѣ этого, объяснить противорѣчіе и борьбу разума съ откровеніемъ; и что можетъ служить вѣрнымъ признакомъ и необходимымъ условіемъ истинности всякаго ученія?
Узелъ роковой борьбы разума съ откровеніемъ заключается, главнымъ образомъ, въ томъ ложномъ пониманіи христіанства, какое высказываютъ современные мыслители, поспѣшно провозглашающіе мнимую побѣду разума надъ откровеніемъ. Поклонники одной только науки забываютъ, что содержаніе и задача послѣдней совсѣмъ иныя, чѣмъ сущность и задача христіанства. Наука имѣетъ дѣло только съ такими положеніями, которыя сначала разработываются и доказываются множествомъ разныхъ доводовъ, соображеній, наблюденій и историческихъ свидѣтельствъ, – и только уже послѣ всего этого получаютъ характеръ и значеніе истины несомнѣнной и дѣлаются достояніемъ человѣческаго ума. Причемъ, наука никогда не удовлетворяетъ всѣмъ кореннымъ требованіямъ человѣческаго духа. Область же христіанства безконечно шире, сущность его гораздо глубже и задача его несравненно выше. Всѣ истины, содержимыя христіанствомъ, добыты не путемъ научныхъ изслѣдованій и суть не плодъ человѣческаго ума, а составляютъ даръ неба, – сообщены самимъ Богомъ и, потому, суть истины положительныя и несомнѣнныя…
Къ-тому жь, христіанство имѣетъ своею задачею – полное удовлетвореніе всѣмъ нравственнымъ требованіямъ человѣка, – обновленіе, возвышеніе и облагороженіе всей его природы. Между тѣмъ, разумъ философскій, нелюбящій признавать ничего и никого выше себя самого, и самыя истины христіанскія ставитъ въ одинъ уровень съ тѣми истинами, которыя составляютъ плодъ естественнаго человѣческаго развитія, – плодъ науки. А такъ какъ христіанская религія безконечно выше науки, и – до того, что въ ней содержится и проповѣдуется, естественный разумъ можетъ доходить только путемъ весьма продолжительныхъ изысканій; то, само собою разумѣется, въ такомъ случаѣ борьба между наукою и христіанскою религіею дѣлается неизбѣжною.
Впрочемъ, истины христіанскія не боятся никакихъ научныхъ изслѣдованій; напротивъ: – онѣ, для болѣе отчетливаго пониманія и болѣе разумнаго усвоенія ихъ человѣческимъ сознаніемъ, даже требуютъ того, чтобы умъ человѣческій трудился надъ уясненіемъ ихъ, лишь бы только научныя изслѣдованія, на этотъ разъ были добросовѣстны и вѣрны. И если выводы ума и послѣднее слово науки часто не сходятся съ христіанствомъ въ воззрѣніи на міръ и въ рѣшеніи основныхъ вопросовъ человѣческой жизни, то это вовсе не говоритъ о несостоятельности христіанскаго ученія, а обличаетъ только несостоятельность современной науки и недозрѣлость развитія человѣческаго сознанія; но, въ ту же пору, заставляетъ предполагать такую счастливую будущность, когда умъ человѣческій разовьется на столько, что способенъ будетъ возвыситься до болѣе или менѣе полнаго пониманія христіанскихъ истинъ, и тогда вполнѣ примирится съ ними.
И не однѣ только религіозныя истины имѣютъ такую судьбу въ дѣлѣ признанія и усвоенія ихъ человѣческимъ сознаніемъ. Подобная судьба бываетъ и съ научными истинами. Такъ, напримѣръ, когда знаменитые западные астрономы – Коперникъ и Галилей высказали свое ученіе о движеніи земли вокругъ солнца, то современная имъ наука отвергла это ученіе, а римскіе богословы признали его даже еретическимъ, и чрезъ то подали несчастной инквизиціи поводъ вступить въ свои позорныя права насилія въ отношеніи къ упомянутымъ нами ученымъ. Но потомъ, сама же наука, послѣ новыхъ астрономическихъ наблюденій, приняла это ученіе, противъ котораго она прежде возставала.
Равнымъ образомъ, и тѣ истины, до сознанія которыхъ естественный разумъ дошелъ только въ послѣднее время и которыя нынѣ выдаются за плоды такъ называемыхъ цивилизаціи и прогресса, – давнымъ-давно извѣстны въ христіанствѣ, (противъ котораго такъ часто возстаетъ разумъ), и, почти около двухъ тысячъ лѣтъ назадъ, возвѣщены были міру скромными проповѣдниками евангельской истины. – Такъ, напримѣръ, та любовь къ человѣчеству, которая на языкѣ модномъ называется гуманностію, и о развитіи которой, въ послѣднее время, такъ много заботится образованное общество, – самимъ Спасителемъ положена въ основу всего христіанства (Іоан. 15, 9-15). И только именно христіанство способно было создать цѣлыя тысячи богоугодныхъ заведеній, сиротскихъ пріютовъ и другихъ благодѣтельныхъ учрежденій. Или: нынѣ, благодаря образованію, пришли къ сознанію не обходимости – одинаково уважать личное достоинство въ каждомъ человѣкѣ. И эта благородная мысль, по-видимому, – новая, тоже извѣстна была еще христіанамъ Церкви апостольской, въ которой не было различія о Христѣ ни между рабомъ и свободнымъ, ни между мужчиною и женщиною, ни между скиѳомъ и грекомъ (Гал. 3, 28. Ефес. 6, 8. Колос. 3, 11). И если бы испытующій разумъ человѣческій предварительно самъ хорошо изучалъ христіанскія истины и вошелъ въ ихъ духъ, если бы онъ смотрѣлъ на христіанство какъ на совокупность истинъ божественныхъ, высочайшихъ и несомнѣнныхъ, и при этомъ, бралъ въ разсчетъ чисто – нравственную задачу христіанства, тогда скоро исчезъ бы тотъ печальный разладъ, который и доселѣ существуетъ между философіею и христіанскою религіею.
Что же, при встрѣчающемся недоразумѣніи и разладѣ между наукою и христіанскою религіею, можетъ служить вѣрнымъ ручательствомъ истинности того или другаго философскаго ученія, того или другаго научнаго направленія?
Не любимъ словомъ, говоритъ апостолъ Іоаннъ Богословъ, ниже языкомъ, но дѣломъ и истиною, и о семъ разумѣемъ, яко отъ истины есмы. Вотъ вѣрное ручательство истинности всякаго ученія: это – его нравственное достоинство, это – его сообразность съ духомъ христіанства. Мы, впрочемъ, вовсе не хотимъ этимъ сказать того, будто всякое философское ученіе будетъ истиннымъ только тогда, когда оно будетъ имѣть исключительно нравственную задачу, и будто всякая наука должна имѣть непремѣнно характеръ христіанскаго назиданія. Мы хотимъ этимъ сказать только то, что у насъ часто даже серьезные мыслители имѣютъ одностороннее понятіе о самой истинѣ. Благодаря старой наукѣ о душѣ, или старой психологіи, дробившей внутренній міръ человѣка, самъ по себѣ цѣльный и нераздѣльный, на нѣсколько частей, на нѣсколько способностей и силъ, какбы совершенно отдѣльныхъ и неимѣющихъ между собою ничего общаго, у насъ многіе и доселѣ считаютъ истину принадлежностію одного только ума, и притомъ часто полагаютъ ее въ одномъ только согласіи человѣческаго мышленія съ основными законами его дѣятельности. Вслѣдствіе этого, истина, сама по себѣ жизненная и животворная, является сухою, мертвою и невліяющею ни на человѣческую волю, ни на человѣческое сердце, а затѣмъ, разумѣется, безполезно и для нравственной жизни.
Собственно же говоря, истина насколько есть достояніе ума, настолько же должна быть и достояніемъ цѣлаго человѣческаго существа, т. е. и ума, и сердца, и воли. У насъ, обыкновенно, исключительно уму приписываютъ истину, сердцу – прекрасное, а волѣ – добро. Но между способностями одного и тогоже нравственнаго духа не должно быть подобнаго, слишкомъ рѣзкаго, раздѣленія: то что само въ себѣ (аn sich und für sich) дѣйствительно истинно, непремѣнно есть вмѣстѣ, въ нѣкоторой мѣрѣ, и прекрасное и доброе, равно какъ – и на оборотъ. И только именно при этомъ условіи, т. е. при условіи удовлетворенія полному существу человѣческаго духа, истина будетъ цѣльною, жизненною, имѣющею нравственное достоинство и вполнѣ сообразною съ высокимъ призваніемъ человѣка. Только при этомъ условіи невозможенъ будетъ для мыслителя разладъ между его понятіями и самою его жизнію.
Вотъ почему апостолъ учитъ любить не словомъ, а дѣломъ, и такого рода любовію измѣрять достоинство и истинность всякаго ученія. Съ этимъ пробнымъ камнемъ можно безъ опасенія изучать любое направленіе самой свободной мысли. – И сколько бы добра принесли тогда человѣчеству – просвѣщеніе и образованіе, если бы наука и философія постоянно запечатлѣны были нравственнымъ достоинствомъ! Въ нѣдрахъ христіанства являлись цѣлыя сотни, тысячи ученыхъ: но между ними, къ сожалѣнію, не всѣ были истинно-нравственными людьми и истинно-полезными дѣятелями человѣчества. – Да многія ли и изъ современныхъ намъ философскихъ направленій устоятъ предъ духомъ нравственнаго добра этого неподкупнаго свидѣтеля истины. Окажется, что одно ложное ученіе прививается въ сознаніи извѣстнаго круга людей потому только, что слишкомъ угодливо льститъ человѣческой чувственности; другое потому, что кажется очень заманчивымъ по своимъ несбыточнымъ обѣщаніямъ – безмятежнаго счастія, личной пользы и т. п., – обѣщаніямъ, которыя оно щедрою рукою разсыпаетъ предъ разгоряченнымъ воображеніемъ своихъ жалкихъ поклонниковъ; третье увлекаетъ самымъ безразличіемъ своимъ, уча подобно древнимъ китайскимъ мудрецамъ, говорившимъ, что «море жизни гладко, какъ стекло», – проповѣдуя безусловную холодность и безучастіе ко всему. Какъ далеки всѣ подобнаго рода теоріи воззрѣнія отъ истины! Какъ ощутительно чувствуется въ нихъ недостатокъ нравственнаго характера и той любви, которая состоитъ не въ словѣ только, а доказывается самымъ дѣломъ!
Говорятъ: знаніе есть сила. Не вѣрнѣе ли сказать: любовь есть сила?... Или: если одно знаніе, само по себѣ, есть сила; то знаніе, соединенное съ любовію, а слѣдовательно, и съ убѣжденіемъ, оправдываемымъ собственною жизнію, – такое знаніе есть сила двойная. Насколько велика сила истинной любви и насколько она необходима для каждаго вообще христіанскаго дѣятеля, въ этомъ убѣждаетъ насъ высокая и святая личность апостола и евангелиста Іоанна Богослова. Пламенная любовь пріобрѣла ему высокое право возлечь, на тайной вечери, на грудь Спасителя, въ которой горѣла сама божественная любовь. Она же – и только она возвысила богословствующій духъ Іоанна до самыхъ нѣдръ Отчихъ и сдѣлала его способнымъ созерцать предвѣчное рожденіе Сына Божія отъ Отца. Эта христіанская любовь служила, потомъ, душею и главнымъ двигателемъ всей нравственной его жизни и усыновила его Богоматери (Іоан. 19, 26. 27). Какой богатый урокъ заключается въ этомъ для всѣхъ христіанъ вообще, но для служителей богословской науки въ особенности! Мы видимъ, что у св. апостола Іоанна Богослова вѣра и любовь, составляющія зерно христіанской жизни, были двумя основными и нераздѣльными двигателями его жизни. Не должна ли, по этому, христіанская религія проникать собою и весь строй жизни современнаго намъ христіанскаго общества, не должна ли она освящать и облагороживать собою всѣ области и формы проявленія жизни общественной? Духъ и характеръ христіанской любви должны отражаться во всѣхъ родахъ и видахъ нравственной дѣятельности христіанъ. Между тѣмъ, какъ мало иногда бываетъ замѣтно этой животворной нравственной силы въ жизни и дѣйствіяхъ даже такихъ лицъ, которыя высказываютъ свое притязаніе на имя людей образованныхъ и благородныхъ! Случается, напр. видѣть, что одни по-видимому, всецѣло отдаются интересамъ науки; другіе, – по-видимому, всѣ силы свои посвящаютъ на благородное дѣло просвѣщенія молодаго поколѣнія; видишь, что эти труженики проводятъ ночи безъ сна, жертвуютъ собственнымъ спокойствіемъ и дорогими минутами пребыванія въ своемъ мирномъ семействѣ. – Смотришь, и невольно благоговѣешь предъ высокими доблестями этихъ тружениковъ. Но какъ, потомъ, горько разочаровываешься, когда твердо убѣждаешься, что у нихъ, подъ благовиднымъ покровомъ безкорыстной любви къ своему призванію и долгу, нерѣдко таятся и просвѣчиваютъ корыстные разсчеты! И сколько подобныхъ грустныхъ примѣровъ представляетъ собою обыденная жизнь! Какъ осязательно чувствуется, при этомъ, вопіющій разладъ между словомъ и дѣломъ, между религіозными вѣрованіями христіанина и его собственною жизнію! Какъ желательно бываетъ, при этомъ, чтобъ христіанская религія оживляла собою всѣ силы нашего духа, – упорядочивала всѣ стремленія нашей воли и возвышала всѣ чувства нашего сердца, чтобъ христіанская любовь не была въ насъ однимъ только мимолетнымъ чувствомъ, мгновенно уступающимъ мѣсто другимъ – часто совершенно противоположнымъ ему чувствамъ, – а являлась бы постоянною нравственною силою, ничѣмъ неискоренимою въ душѣ искренно-любящаго человѣка.
Это желаніе невольно и прежде всего направляется въ отношеніи къ воспитывающемуся молодому поколѣнію, и въ особенности – къ будущимъ служителямъ Христовой Церкви и руководителямъ народа въ дѣлѣ религіозно-нравственнаго воспитанія его. Если для кого, то особенно для нихъ долженъ быть поучителенъ примѣръ св. Іоанна Богослова, который, въ своей апостольской дѣятельности, не ограничивался однимъ только богословствованіемъ, а проповѣданныя имъ истины подтверждалъ примѣромъ собственной жизни, которая вся представляла собою одинъ непрерывный рядъ добрыхъ дѣлъ. – Сколько тысячъ молодаго поколѣнія воспитывается въ разныхъ христіанскихъ школахъ! Сердце радуется при одномъ только живомъ представленіи объ этомъ, можно сказать, цвѣтѣ человѣчества, – при одной только мысли о томъ, что все это будущіе полезные дѣятели Церкви и общества. И сколько бы, въ самомъ дѣлѣ, богатыхъ плодовъ можно было ожидать отъ этихъ молодыхъ силъ, если бы многія изъ нихъ не увядали еще въ самомъ цвѣтѣ своей жизни отъ недостатка въ нихъ тѣхъ жизненныхъ соковъ, которыми изобилуетъ одна только христіанская любовь, – любовь къ Богу, любовь къ своему призванію и долгу, любовь къ желанію добра другимъ....
Петръ Нечаевъ.
«Странникъ». 1869. Т. 1. Отд. 2. Кн. 3 (Мартъ). С. 129-137. Отд. отт. Спб. 1869.
{1} См. Kirchliche Zeit und Lebensfragen, beantwortet von Fr. Feldmann. Seit 1.
{2} Напр. Абелярдъ, Арнольдъ бресчіанскій и др.
{3} См. Kirchliche Zeit und Lebensfragen, beantwortet von Fr. Feldmann.
{4} См. а) Klausen's, Der Kampf zwischen Vernunft und Glauben; б) Lautier's, Die Versöhnung von Intelligenz, Natur, und Offenbarung, oder von Idealismus, Materialismus und Christenthum. Вerlin, 1865.
Об авторе. Петр Иванович Нечаев – русский писатель, публицист и педагог, преподаватель церковной истории и практического руководства для пастырей в СпбДА, действительный статский советник (1889). Родился в 1842 г. в с. Тесово, Смоленской губ., где его отец занимал место диакона. Первоначальное образование получил в Вяземском духовном училище, среднее – в СмоленскойДС, по окончании курса которой он был отправлен казенным стипендиатом в СпбДА. После окончания академии в 1867 г. был сначала библиотекарем, а затем – преподавателем церковной истории в академии. По представлении диссертации на тему «Пиэтизм и его историческое значение» (М. 1873), он был удостоен Советом академии ученой степени магистра богословия. В 1870 г. состоялось избрание его инспектором Санкт-Петербургской семинарии, где он стал преподавать «Практическое руководство для пастырей» – предмет, не имевший тогда еще ни учебника, ни определенной программы. Плодом многолетней учебной практики и кабинетных трудов П. И. Нечаева явились его сочинения: «Учебник по практическому руководству для пастырей» (Вып. 1-2. изд. 2-е. Спб. 1893); «Практическое руководство для священнослужителей, или систематическое изложение полного круга их обязанностей и прав» (изд. 1-е. Спб. 1884 г., изд. 12-е. Пг. 1915), удостоенное Макарьевской премии; «Как надо говеть и исповедаться пред духовником» (4-е изд. Пг. 1915). Наряду с педагогической деятельностью, в течение своего многолетнего инспекторства, занимался и публицистикой, в качестве постоянного сотрудника «Голоса», «Странника», «Церковного вестника» и фактического главного редактора газеты «Современность». В 1888 году последовало назначение Нечаева на должность члена-ревизора учебного комитета при Св. Синоде. На этой должности он оставался в течение семнадцати лет – до самой своей кончины, последовавшей 30 октября (12 ноября) 1905 г.
