Доброе невѣріе.
О доброе невѣріе Ѳомино!
Нед. Антипасх. велик. веч. ст. 4 на Гос. Воз.
Кажется, нѣтъ понятій болѣе противорѣчащихъ другъ другу, какъ эти два понятія; доброе невѣріе. Вѣра въ Господа нашего Іисуса Христа есть существенное условіе блаженства; а невѣріе, какъ противленіе Богу, ведетъ къ лишенію блаженства, къ вѣчной погибели. Однако же священное Писаніе повѣствуетъ объ одномъ особенномъ проявленіи невѣрія, которое святая Церковь, необинуясь, именуетъ добрымъ. Это – невѣріе святаго апостола Ѳомы въ истину Воскресенія Христова.
Ѳома же единъ отъ обоюнадесяте, глаголемый близнецъ – такъ повѣствуетъ святый Іоаннъ – не бѣ ту съ ними (учениками Господа), егда пріиде Іисусъ. Глаголаху же ему друзіи ученицы: видѣхомъ Господа. Онъ же рече имъ: аще не вижу на руку его язвы гвоздинныя, и вложу перста моего въ язвы гвоздинныя, и вложу руку мою въ ребра Его, не иму вѣры (Іоан. 20, 24. 25). Итакъ апостолъ Ѳома не вѣруетъ свидѣтельству учениковъ Христовыхъ, не вѣруетъ свидѣтельтву самовидцевъ, которымъ воскресшій Господь показа руцѣ и нозѣ и ребра Своя (20). Не есть ли это намѣренное противленіе истинѣ?
Нерѣдко замѣчаемъ, что явленіе противорѣчитъ тому, что въ немъ является. Когда тѣло поднимается вверхъ отъ земли, нарушаетъ ли оно этимъ общій законъ тѣлъ, влекущій ихъ къ землѣ? Напротивъ, оно этимъ только исполняетъ законъ. Или когда отецъ наказуетъ своего сына, служитъ ли это признакомъ его не любви къ сыну? Напротивъ, этимъ онъ и доказываетъ, что любитъ его. Нѣчто подобное мы видимъ и въ невѣріи апостола Ѳомы. Когда читаемъ: аще не вижу на руку его язвы гвоздинныя, и вложу перста моего въ язвы гвоздиныя, и вложу руку мою въ ребра его, не иму вѣры – не чувствуемъ ли здѣсь пламенной, не удержимой, съ каждымъ словомъ вновь проторгающейся любви ученика къ своему Господу? Онъ хочетъ видѣть воскресшаго Господа, жаждетъ общенія съ Нимъ, стремится осязать Его. Онъ ищетъ блаженства вѣры не только той яже отъ слуха (Римл. 10, 17), но и той собственно апостольской вѣры, которая говоритъ о себѣ: еже слышахомъ, еже видѣхомъ очима нашима, еже узрѣхомъ, и руки наши осязаша о Словеси животнѣмъ (1 Іоан. 1, 1). И это стремленіе къ Господу, эта жажда богообщенія, эта любовь и радость о воскресшемъ, живомъ Словѣ, не удовлетворяясь въ тоже мгновеніе, не успокоиваясь на томъ, что говорили и видѣли другіе, выражаются въ видимомъ невѣріи. Говоримъ: въ видимомъ, то есть такомъ, которое не касалось сердца, не возникало изъ духа противленія очевидной истинѣ; иначе какимъ образомъ Апостолъ могъ бы горѣть этимъ пламеннымъ стремленіемъ видѣть и осязать воскресшаго Господа?
Слѣдовательно, мы имѣемъ здѣсь то замѣчательное явленіе изъ человѣческой душевной жизни, когда сердце ощущаетъ и знаетъ болѣе, чѣмъ разумъ, когда послѣдній доставляетъ душѣ менѣе, чѣмъ сколько требуетъ первое, когда преизбытокъ въ сердцѣ любви и радости какъ бы подавляетъ на мгновеніе другія душевныя силы, колеблетъ ихъ и дѣлаетъ ихъ на нѣкоторое время неспособными къ принятію того, что подается имъ со-внѣ. Вспомнимъ только, что яркій и внезапно поразившій насъ свѣтъ производитъ на первый разъ потемнѣніе въ нашихъ глазахъ.
Мать, пораженная вѣстію о смерти своего любезнаго и единственнаго сына и потомъ услышавшая отъ свидѣтеля, которому доселѣ довѣряла она, что ея сынъ живъ, говоритъ: «это быть не можетъ, я не вѣрю этому, – не вѣрю, пока сама не увижу моего сына». Это невѣріе матери не происходитъ ли отъ преизбытка радости въ сердцѣ? Это невѣріе матери не есть ли проявленіе той пламенной любви, которая хочетъ видѣть и осязать любимый предметъ и которая, потому, не довольствуется тѣмъ, что говорятъ объ немъ другіе?
Такъ патріархъ Іаковъ, когда услышалъ отъ сыновей своихъ, что его возлюбленный Іосифъ живъ, не повѣрилъ этому радостнѣйшему извѣстію: и ужасеся въ мысли Іаковъ: не вѣроваше бо имъ (Быт. 45, 26). Онъ хотѣлъ не слышать о сынѣ, а видѣть его; для его внезапно ожившаго сердца одной вѣсти было недостаточно; онъ не вѣритъ ей уже потому, что она слишкомъ радостна: велико ми есть сіе, аще еще Іосифъ сынъ мой живъ есть (28).
Такъ и всѣ ученики Христовы не повѣрили своимъ собственнымъ очамъ, когда воскресшій Господь предсталъ посредѣ ихъ, – не повѣрили отъ преизбытка радости: еще же не вѣрующимъ имъ отъ радости и чудящимся (Лук. 24, 41).
А святый Ѳома еще невидѣлъ воскресшаго Господа своими очами: что же дивнаго, если его радостное сердце не успокоивалось на томъ, что говорили другіе? Другіе не вѣрили отъ радости самимъ себѣ: дивно ли, что онъ не повѣрилъ другимъ отъ такой же радости?
Кромѣ того, святый Ѳома былъ проникнутъ особеннымъ чувствомъ, которое не волновало сердецъ другихъ учениковъ Христовыхъ: мы разумѣемъ соревнованіе любви, стремленіе любящаго сердца насладиться предметомъ любви столько же, сколько насладились имъ сердца другихъ. Думаемъ: если бы апостолъ Ѳома получилъ вѣсть о воскресеніи Христовомъ отъ свидѣтелей не очевидцевъ, которые не вкусили еще блаженства видѣть воскресшаго Господа, – онъ не сказалъ бы такъ рѣшительно: не иму вѣры, – не сказалъ бы потому, что не почувствовалъ бы себя въ это мгновеніе отчужденнымъ отъ общаго блаженства учениковъ Христовыхъ. Но теперь, когда онъ узнаетъ, что воскресшій Господь явился Своимъ ученикамъ, даровалъ имъ свой миръ и показалъ имъ руцѣ и нозѣ и ребра Своя, теперь, вмѣстѣ съ внезапною радостію, пробуждается въ немъ печаль о томъ, что другіе упредили его въ духовномъ утѣшеніи: его душа, уязвленная любовію (Пѣсн. 5, 8), возгарается ревностію любви; и онъ желаетъ вкусить то блаженство, которое даровалъ Господь другимъ Своимъ ученикамъ; и онъ хочетъ видѣть Господа, видѣть Его уязвленныя руцѣ, нозѣ и ребра, какъ это видѣли другіе: аще не вижу на руку Его язвы гвоздинныя, и вложу перста моего въ язвы гвоздинныя, и вложу руку мою въ ребра Его, не иму вѣры.
Поистинѣ – доброе невѣріе Ѳомино! Оно произошло не отъ равнодушія, не отъ противленія истинѣ: любовь къ Господу, внезапная радость о Его Воскресеніи и соревнованіе любви – вотъ какія чувства переполняли сердце апостола Ѳомы въ то время, когда его уста говорили: не иму вѣры!
«Воскресеное Чтеніе». Г. XXII (1858-59). № 2. С. 18-20.
