Архимандритъ Антонинъ (Капустинъ) – Христіанскій плачъ объ умершихъ (Слово въ субботу 7-й недѣлю по Пасхѣ).
Плачу и рыдаю егда помышляю смерть. Стихир. Самогл. Погребенія.
Плачу и рыдаю... но ужели и у христіанскаго гроба долженъ слышаться сей вопль, раздирающій сердце?
Плачу и рыдаю, егда помышляю... но самое сіе помышленіе, какъ прямое свидѣтельство безсмертнаго духа, не должно ли удержать слезы, остановить рыданія?
Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть... но отчего священнопѣвецъ-проповѣдникъ не сказалъ лучше: веселюсь и торжествую, помышляя сей рѣшительный предѣлъ земнаго злостраданія?
1. Плачу и рыдаю, егда... вижду во гробѣхъ лежащую, по образу Божію созданную, нашу красоту, безобразну, безславну, неимущую вида. Такъ вотъ отъ чего онъ плачетъ, вотъ о чемъ скорбитъ и вотъ надъ чѣмъ рыдаетъ! Нѣтъ словъ на устнахъ нашихъ противъ сей высокой поразительной жалобы. Повторяемъ се и мы, вмѣстѣ съ печальнымъ пѣспописцемъ. Намъ приходитъ на мысль, что и наша, по мѣрѣ и степени, красота неминуемо превратится также въ ужасающее безобразіе, нестерпимое для взора, отчаявающее для ума. О, что за жребій, грозный и жалостный, неотвратимый и неумолимый, тяготѣетъ надъ тобою, бѣдный и всебѣдствевный составъ тѣлесный! Какъ не плакать и какъ не рыдать воплемъ смертнымъ надъ симъ послѣднимъ уничиженіемъ человѣческой природы? Посмотрите на чей угодно гробъ, и отыщите тамъ его, мнимаго царя земли, передъ волею котораго смиренно преклоняются стихіи міра великія и страшныя. Загляните въ чью угодно могилу, въ эту малую, но безъ два зіяющую пропасть, поглощающую такъ чудно составленную жизнь, и скажите, это ли совершеннѣйшее изъ созданій Божіихъ, украшающихъ землю, отличенное, какъ намъ чается, печатію Несозданной красоты? Гдѣ тутъ все, чѣмъ мы столько дорожимъ, хвалимся и плѣняемся нерѣдко до потери разума? Гдѣ доброта тѣлесная? Гдѣ юность? Гдѣ суть очеса и зракъ плотскій? Вся увядоша яко трава, вся потребится! Уста упразднишася, языкъ преста и устнѣ препяшася, руцѣ связастѣся и нозѣ сплетостѣся, зракъ измѣнися, очи угасостѣ... И нудишься возопить, подобно пророку, въ горести души: кто дастъ главѣ моей воду, и очесѣмъ моимъ источникъ слезъ, и плачуся день и нощь (Іерем. 9, 1) надъ симъ страшнымъ обозображеніемъ, по образу Божію созданной, нашей красоты? Какъ, въ самомъ дѣлѣ, наслѣднику безсмертія и обручнику вѣчной жизни смотрѣть на такое крайнее уничиженіе себя, подъ которымъ преустрашенной плоти видится уже прямое уничтоженіи? Что же? спрашиваетъ онъ. Для чего и дается намъ оный недовѣдомый, сокровенный, зиждущій дѣятель внутрь насъ живущій и живоносящій мертвенное вещество? Для того ли, чтобы, часто среди разцвѣта жизни, вдругъ бросить свое дѣло, и оставить бездыханную храмину свою на ужасающее разрушеніе? О чудесе! что сіе, еже о насъ бысть, таинство?
Истинно – таинство, глубочайшее и величайшее! Кто, по руководству слова Божія, изучилъ начало смерти человѣческой, тотъ можетъ нѣсколько гадать о существѣ, силѣ и цѣли сего, страшнаго на взглядъ естественный, таинства. Яснѣйшее разумѣніе его стало доступно намъ съ тѣхъ поръ, какъ пострадалъ, умеръ и воскресъ Господь нашъ Іисусъ Христосъ. Таинство смерти Богочеловѣка, послужившее средоточіемъ таинствъ Ветхаго и Новаго завѣта, и раскрывшее предъ нами великую тайну человѣческой жизни вообще, показало намъ, что и наша смерть есть также таинство благодати Божіей, такое же свидѣтельство любви Божіей къ человѣку, какъ и все божественное промышленіе, воззвавшее насъ къ бытію, и благоволительно опредѣлившее намъ сей, какъ говорятъ, переломъ жизни. Да не смущается безсмертный духъ смертнаго, видя, что мы предаемся тлѣнію, сопрягаемся смерти. Воистину дѣлается все это Бога повелѣніемъ, подающаго преставлыиимся упокоеніе. Кого не умиляло слово Господне: пріидите ко Мнѣ вси труждающіися и обремененіи, и Азъ упокою вы (Матѳ. 11, 28)! Вотъ онъ, покой вѣчный, ненарушимый, священный, блаженный, хотя и устрашающій суетливую дѣятельность нашу своимъ безвозвратнытъ отреченіемъ ея, и своихъ поражающимъ несходствомъ съ нею! Блаженъ путь, въ оньже идеши, всякая христіанская душе, яко уготовася тебѣ мѣсто упокоенія (Заупок. стихъ). Блажени вы всѣ, мертвіи, умирающій о Господѣ! Ей глаголетъ Духъ: почіете отъ трудовъ своихъ (Апок. 14, 13). Простите слѣпому, отѣлѣсенному взору души нашей, когда мы, живые, смотря на разрушающійся образъ вашъ, плачемъ и рыдаемъ. Намъ не дано зрѣть и разумѣть того дивнаго, новаго состоянія вашего, въ которое живодательный Начатокъ умершихъ (1 Кор. 15, 20) ввелъ теперь васъ, вѣрныхъ слугъ Своихъ (Іоан. 12, 26). Мы плачемъ и тужимъ о вашемъ прежнемъ образѣ, потому что не можемъ не любить его, не заниматься имъ, не жалѣть о немъ. Ибо его единстенно мы знаемъ, его сами на себѣ носимъ, его считаемъ вещественнымъ изображеніемъ невещественной мысли Творца, имъ и чрезъ него учимся тайнамъ своего собственнаго бытія и бытія всего міра, предъ нимъ изумѣваемъ, какъ предъ нерукотворенной храминой нетлѣннаго духа, и передъ намъ благоговѣемъ, какъ предъ храмомъ Духа Святаго... Но вы, скинувшіе съ очей своихъ повязку тѣлеснаго зрѣнія, ясно видите теперь, сколько въ вашемъ прежнемъ образѣ было непонятнаго нѣкоего, ничѣмъ не устранимаго, разстройства и всесторонняго несовершенства. Духъ вашъ тайно или явно, но неизмѣнно, жаждалъ жизни полной, свободной, мирной и вседоволъной, а въ тѣлѣ крылись скудость, худость, тревога и немощь. Духъ порывался въ небо, тѣло влекло и клонило къ землѣ. Духъ горѣлъ, и тѣло – тлѣло! Можетъ быть, большая часть васъ не видѣла конца своему душевному терзанію. Бога повелѣніемъ на помощь вамъ поспѣшило наконецъ таинство смерти, и житейское лукавое разрушилось торжество суеты: бреніе очернися, сосудъ раздрася, безгласенъ, нечувственъ, мертвенъ, недвижимъ! Духъ оскудѣ отъ селенія и воспарилъ въ горняя, въ отчизну вѣчную и вѣчно радостпую. И можетъ быть въ то самое время, какъ мы плачемъ и рыдаемъ надъ вашимъ истлѣніемъ, каждый изъ васъ говоритъ: нынѣ упокоихся и обрѣтохъ ослабу многу, яко преставихся отъ истлѣнія и приложихся къ животу (Ексапост. на погр. свящ.).
Братія! оставимъ бесѣду съ мертвыми, и поговоримъ съ самими собою, которые также нѣкогда умремъ, умремъ неминуемо. Вѣмы, говоритъ Апостолъ, яко аще земная наша храмина тѣла разорится, созданіе отъ Бога имамы храмину нерукотворену, вѣчну на небесѣхъ. Ибо о семъ воздыхаемъ, въ жилище наше небесное облещися желающе. Ибо сущіи въ тѣлѣ семъ воздыхаемъ отягчаеми: понеже не хощемъ совлещися, но пооблещися, да пожерто будетъ мертвенное животомъ (2 Кор. 5, 1-5). Чьи это столь отрадныя, рѣчи? какой неложный христіанинъ, творецъ, а не точію слышателъ слова Христова (Іак. 2, 22), говоритъ подобнымъ образомъ? И что располагаетъ его имѣть такой свѣтлый, радостный взглядъ на смерть? Ничто, какъ любы Божія, обдержавшая его (2 Кор. 5, 14), предъ которою ничего не значатъ ни смерть, ни животъ, ни настоящая, ни грядущая (Рим. 8, 38)... О, если бы всякій христіанинъ былъ и христолюбецъ, подобный апостолу: тогда сей успокоительный взглядъ на смерть былъ бы всеобщимъ, полнымъ и живымъ убѣжденіемъ вѣрующихъ во Христа, всѣхъ и насъ съ вами, слѣдовательно, оплакивающихъ, въ сей печальный день памяти отъ вѣка почившихъ отцевъ и братій нашихъ, свое тлѣніе, и исчезновеніе изъ среды живыхъ, какъ величайшее несчастіе, какъ конечное зло! Тогда каждый воздыхалъ бы о смерти, отягчаемый въ тѣлѣ семъ, и, приближаясь къ ней, веселился бы и торжествовалъ, предзря въ ней начало совлеченія образа перстнаго и облеченія въ образъ небеснаго (1 Кор. 15, 49), въ образъ Христа возставшаго отъ мертвыхъ (Рим. 6, 4. 5)! Тогда всякій, по примѣру Апостола, плакалъ бы болѣе надъ жизнію, нежели надъ смертію, и вмѣстѣ съ нимъ восклицалъ бы: окаяненъ азъ человѣкъ! кто мя избавитъ отъ тѣла смерти сея (–7, 24)!
2. Близорукій взоръ сердца нашего рѣдко поднимается на ту высоту, откуда можно смотрѣть на смерть, какъ на несчастіе всегорода человѣческаго. Ближе къ намъ скорбь лишенія, скорбь разлуки, скорбь сиротства нашего. Плачемъ мы и рыдаемъ, егда видимъ во гробѣ лежащаго, по образу нашему созданнаго, но сердцу нашему бывшаго, своего приснаго, часто единственнаго и незамѣнимаго, кто вчерашній день еще бесѣдовалъ съ нами, и уже не ктому походитъ или собесѣдуетъ намъ прочее, – кто, яко цвѣтъ, отцвѣте, яко трава посѣчеся, яко младо вѣтвіе (Погр. мірск. чел. стих. цѣл.) нерѣдко прежде прозябенія, прежде искуса земныхъ сладостей (Погр. млад. славн.). О, плачу и рыдаю, егда помышляю таковую смерть! Нѣтъ человѣка, конечно, который бы не имѣлъ причины отозваться самымъ глубокимъ сочувствіемъ на подобный плачъ. Кто изъ насъ въ теченіе своей жизни не склонялся къ кому-нибудь сердцемъ? Отъ минуты перваго дыханія нашего въ мірѣ семъ, можно сказать, мы влечемся къ окружающимъ насъ, и пока достигнемъ преполовенія дней нашихъ, много переиспытаемъ привязанностей, и много перенесемъ потерь, часто ни-чѣмъ невознаградимыхъ. Рано слишкомъ иногда изъ-за несчетныхъ радостей безпечальнаго дѣтства выступаетъ для человѣка грозный обликъ смерти въ лицѣ тѣхъ, кто составляетъ первую радость его на землѣ, и заставляетъ плакать и рыдать въ то время, какъ все влечетъ разцвѣтающую жизнь къ веселію и наслажденію. По счастію скоро проходитъ обыкновенно сія безвременная скорбь, но много разъ возвращается въ жизни, каждый гробъ говорить сиротѣ: плачь и рыдай, – ты не знаешь сладчайшей отрады жизни – любви родительской. – И непорочныхъ безмятежныхъ радостей любви братской также не щадитъ рука смерти. Голосъ крови и голосъ привычки, совокупившись воедино, надолго вызываютъ душу, понесшую горестную утрату, на плачъ и рыданіе. – То, что дѣлаютъ плоть и кровь невольно, духъ человѣческій ищетъ сдѣлать свободно, и радости родства дополняются обыкновенно у насъ утѣшеніями дружества, часто до того глубокими и сладостными, что люди вовлекаются ими въ величайшее саможертвованіе любви земной, полагаютъ душу свою за други своя (Іоан. 15, 13). Ахъ! дружескій плачъ надъ могилою есть явленіе преисполненное жалости. Кого не умиляетъ вопль Давида надъ Іонаѳаномъ, тотъ напрасно зовется человѣкомъ. Говорить ли далѣе о томъ, что значитъ смерть для людей, сочетанныхъ не только въ одинъ духъ, но и въ одну плоть? Какой отчаянной тоски супружеской не бываетъ свидѣтелемъ храмъ христіанскій, – сей проповѣдникъ безсмертія? И какимъ смертнымъ уныніемъ не наполняютъ сердца, пораженнаго безмѣрнымъ горемъ, радующія и утѣшающія пѣснопѣнія церковныя? Видно, что человѣкъ весь можетъ превращаться въ страданіе, недоступное никакой цѣльбѣ. Наконецъ и та противуестественная смерть, которая дѣтей поядаетъ въ глазахъ родителей, представляетъ сострадательному взору всежалостное зрѣлище. Видѣхъ младенца умирающа, говоритъ священнопѣвецъ, и животъ мой оплакахъ, возмятеся бо весьма и трепеташе. Егда пріиде часъ, возопи: отче, помози ми! мати, спаси мя! И никтоже доволенъ тогда помощи ему: только видяще увядаютъ и во гробѣ плачутъ его (Погр. свящ. Икосъ 21). И что говорить? Всякая смерть есть смерть, т. е. самое послѣднее зло, и самое жестокое зрѣлище.
Слезами не поможешь, это извѣстно всякому. Св. Церковь не желая, чтобы любимыя чада ея напрасно и безплодно томили себя якоже прочіи, неимущіи упованія (1 Сол. 4, 13), отвлекаетъ ихъ отъ безполезнаго плача, и употребляетъ многоразличныя средства, чтобъ утѣшить ихъ и успокоить. То, что въ настоящій день дѣлаетъ она, также можетъ быть отнесено къ числу сихъ душеврачебныхъ средствъ. Подобно мудрому врачу, она ищетъ сосредоточенную боль пораженной части тѣла уврачевать повсемѣстною, частную, но сильную – общею, но слабою. Она поставляетъ сегодня всѣхъ насъ, у кого смерть похитила какую-нибудь радость или опору жизни, надъ гробами всѣхъ, отъ вѣка почившихъ. Если посѣщеніе одного малаго кладбища вызываетъ изъ души вашей столько тихихъ, умиряющихъ ощущеній, то что должно почувствовать она въ то время, какъ, по манію Церкви, ее ставятъ среди кладбища всего рода человѣческаго, простирающагося во всю широту земли? Сколько слезъ, вздоховъ, жалобъ, стенаній, моленій, клятвъ и упрековъ судьбѣ слышало надъ собою въ теченіи множества вѣковъ сіе безпредѣльное кладбище! А смерть, а судьба, т. е. воля Божія, все дѣлали свое дѣло, пожинали съ нивы человѣчества и спѣлое и не спѣлое, и великое и малое, и сильное и немощное, и благопотребное и безполезное, такъ какъ бы наши земныя соображенія, желанія и ожиданія не значатъ ничего передъ взоромъ Подателя жизни! И въ самомъ дѣлѣ, человѣкъ воображаетъ себя имѣющимъ право надъ человѣкомъ. Богъ ли не имѣетъ сихъ правъ во всей ихъ полнотѣ и безотчетности? Самолюбіе наше, мелкое, слѣпое и непризнательное, причиною тому, что мы какъ бы вовсе забываемъ, что Господь вся содѣла Себе ради (Притч. 16, 4). Въ Его волѣ дать человѣку жизнь, когда захочетъ: отъ чего же не въ Его волѣ взять ее, тоже когда захочетъ? Но Онъ отнимаетъ ее безвременно? Т. е. – судя по нашему; ибо кто же знаетъ благовременность или безвременность лучше Того, у Кого во власти времена и лѣта (Дѣян. 1, 7)? Но Онъ поступаетъ какъ бы несправедливо?.. Ахъ, скажемъ лучше: поступаетъ безстрастно, не увлекаясь ни склонностію, ни расчетомъ, ни какимъ бы то ни было побужденіемъ самолюбія; поступаетъ – премудро, то изводя честное отъ недостойнаго, то исторгая плевелы изъ пшеницы, то однимъ спасая многихъ и т. д. Но Онъ дѣйствуетъ неумолимо? Онъ какъ бы вовсе не обращаетъ вниманія на человѣка?. Удержись, ропщущее сердце. Тако возлюби Богъ міръ, яко и Сына Своего единороднаго далъ есть намъ (Іоан. 3. 16). Сынъ же до конца возлюби Своя сущія въ мірѣ (–13, 1). Духъ Святый и понынѣ воздыхаетъ въ насъ воздыханіи неизглаголанными (Рим. 8, 26), И можетъ ли быть послѣ сего, чтобы Господь Богъ не обращалъ вниманія на Своего, и притомъ страждущаго, и притомъ молящагося къ Нему?
Однако, братія, что же значитъ въ самомъ дѣлѣ, что Богъ какъ бы не видитъ мученія нашего, какъ бы не слышитъ воплей и стенаній нашихъ, какъ бы не знаетъ, что лишеніе наше доводитъ насъ до ропота на Него же Самого? Чтобы понять, что все это значитъ, надобно только стать среди всеобщаго онаго кладбища человѣческаго. Разсудокъ нашъ устыдится при этомъ невообразимомъ зрѣлищѣ, вступать въ какое бы то ни было состязаніе и совопрошеніе съ Богомъ. Всѣ жили, и всѣ умерли! Умремъ и теперь живущіе всѣ... О чемъ же столько печалиться и сокрушаться, видя, что одинъ умираетъ прежде другаго? Такъ. Но что же дѣлать, когда столько трудно, горько и невыносимо – разставаніе съ умирающимъ? За то, печальный отецъ, другъ, братъ, супругъ, легче будетъ разстаться потомъ самому тебѣ съ міромъ, когда будешь нѣкоторымъ образомъ уже приготовленъ къ тому, и твое сердце будетъ имѣть уже своего приснаго тамъ, гдѣ все намъ представляется теперь чуждымъ и страшнымъ. И еще одна жалоба неможенія или самолюбія нашего. Почему бы не вести жизни нашей такъ, чтобы лишенія наши не были столь безвременно жалки и столь невыносимо тяжки? Ахъ! почему бы, въ самомъ дѣлѣ не вести намъ жизнь свою такимъ образомъ? Мы пришли къ тому, что надлежало сказать съ перваго раза, и рѣшительно, на всѣ наши жалобы. Богъ ли, создавшій насъ для счастія, виновенъ въ томъ, что умираютъ наши ближніе въ то или другое время, такъ или иначе, здѣсь или тамъ, тѣ или другіе? Виноваты или они сами, или мы сами. А и того вѣрнѣе, ни мы, ни они, виновна въ томъ общая доля рода человѣческаго, предавшагося тлѣнію, сопрягшагося смерти; при чемъ и малѣйшаго повода достаточно стало, чтобы разстраивалась жизнь, и наступала смерть, послѣ чего вся уже привременная жизнь наша превратилась въ одинъ трудъ и болѣзнь (Пс. 89, 10), въ рыданіе, жалость и горе (Іезек. 2, 10), и посѣщенія смертныя сдѣлались призываніями насъ къ другой вѣчной жизни, напоминаніями забывчивому сердцу о возвратѣ странниковъ и пришельцевъ въ блаженную отчизну! Если уже точно неизбѣжно плакать и рыдать, помышляя смерть, то нужно плакать и рыдать не о потерѣ того, что рано или поздно будетъ съ нами, а о своей, паче мѣры и паче разума, привязанности къ потерянному. Но, о если бы вмѣсто плача и рыданія, всякій, помышляющій смерть свою или чужую припоминалъ чаще слово Христово: оставите мертвыя погребсти своя мертвецы (Мат. 8, 22), и имѣлъ духъ говорить апостольски: желаю разрѣшитися и со Христомъ быти (Фил. 1, 23)!
3. Третій призывъ къ плачу и рыданію слышится намъ уже изъ другаго міра. Восплачитеся о мнѣ, говоритъ устами Церкви почившій, братія и друзи, сродницы и знаеміи. Къ Судіи бо отхожду, идѣже нѣсть лицепріятія; рабъ бо и владыка вкупѣ предстоятъ, царь и воинъ, богатый и убогій, въ равнѣмъ достоинствѣ: кійждо бо отъ своихъ дѣлъ или прославится или постыдится (стихир. цѣлованія)... Поистинѣ достойное плача и рыданія, положеніе души, не только пристрашной отъ новаго, незнакомаго бытія, но еще и ведомой на судъ. И какой судъ! Если только одна память смерти горька человѣку, мирно во имѣніяхъ своихъ живущу, мужеви не пекущуся и благополучну во всѣхъ (Сир. 41, 1), то какъ же горька должна быть сама смерть человѣку безпечному и благополучному во всемъ! Для того, кто не знаетъ, или зная не думаетъ, что едино есть на потребу человѣку (Лук. 10, 41), міръ здѣшній представляется не только достаточнымъ къ удовлетворенію всѣхъ многоразличныхъ его потребностей, но и единственно пригоднымъ къ тому. Въ такомъ самоуспокоеніи и самоублаженіи какъ непріятно услышать голосъ Божественной истины: лежитъ человѣкомъ единою умрети, потомъ же судъ (Евр. 9, 27)! Какой судъ, спрашиваетъ мирно во имѣніяхъ своихъ живущій, за что, на что, почему? Судъ Божій, отвѣчаютъ ему. Судъ за всякое дѣло жизни, за всякое слово, намѣреніе, желаніе, помышленіе. Судъ для того, да оправдится Богъ во словесѣхъ Своихъ (Пс. 50, 6), не напрасно изреченныхъ Имъ въ законъ и правило человѣку. Судъ – потому, что человѣкъ есть разумно-свободное существо, а не животное безсловесное. Да, смерте! Горька должна быть ты человѣку не пекущуся, т. е. всякому, кто живетъ и не думаетъ о тебѣ, вѣкъ живетъ, вѣкъ учится, и все учится тщетнымъ (Пс. 2, 1), и все не научится одному, самому главному и существенному, какъ встрѣтить тебя, какъ пройдти черезъ тебя, какъ сказать тебѣ: о, смерте! Добръ судъ твой есть (Сир. 41, 3)! Не будемъ льстить себя. Не добръ судъ несетъ съ собою смерть всякому міролюбцу, хотя бы онъ не только считался, но и думалъ быть, добрымъ христіаниномъ. Тоска безмѣрная гнететъ сердце, когда возымѣешь силу представить себѣ оный грозный, истязательный судъ, ожидающій всякаго человѣка, грядущаго въ тотъ міръ. Другой встрѣтитъ онъ тамъ порядокъ вещей, другія лица, другія рѣчи... Другіе вопросы предложатся на рѣшеніе его изнемогшему отъ унынія уму... Другія книги разогнутся передъ нимъ, другими письменами писанныя, другія истины, часто невыносимо – ясныя и грозныя, открывающія трепетному взору... Новыя испытанія, весьма различныя отъ всѣхъ, намъ здѣсь извѣстныхъ, ждутъ готовящагося нерейдти въ высшее отдѣленіе жизни, и стыдъ, какого вообразить теперь не можно, встрѣтитъ неисправнаго слушателя божественныхъ уроковъ{1}. Гдѣ узриши окрестъ, человѣче, кто бы подсказалъ тебѣ тамъ слово оправданія, или далъ тебѣ хотя одинъ малый намекъ вразумленія? Кто иматъ тамо помощи тебѣ (Погр. свящ. Икосъ 18)?. Тамо обличителіе страшніи... Кто они? Увы! мы сами, наша неумолимая совѣсть, наши неотстранимыя дѣла, ходящія въ слѣдъ насъ, наши бывшіе друзья и недруги, нашъ искуситель, нашъ Ангелъ – хранитель, Богъ – всевѣдѣцъ! И какія это книги многонлачевныя? Память, время, тѣло, міръ, земля и небо, все, что насъ видѣло, слышало, носило, знало и напрасно вразумляло!.. О, восплачите братія и друзи! То, что ожидаетъ насъ за гробомъ, достойно плача нескончаемаго... Трепетъ неисповѣдимый и страхъ тамо. Пріидетъ бо Господъ, и дѣло съ Нимъ когождо отъ человѣкъ! И ничтоже помощи можетъ, Богу сущу судіи, ни тщаніе, ни козни, ни слава, ни дружба (Служб. повседн.). И нѣсть тамо прочее ослабы. Тамо червъ неусыпаемый, тамо земля темна и помрачена вся, идѣже имамъ азъ осудитися (Погр. свящ. Икосъ 11). Какія томящія представленія! Ужасающіе образы! Но безъ сомнѣнія все это только малый, несовершенный намекъ на страшную и неизобразимую дѣйствительность. Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть...
Какъ ни естественъ, ни справедливъ сей послѣдній плачъ нашъ надъ смертію, вѣстницею или прямо, началомъ страшнаго суда Божія, но и его, безъ сомнѣнія, не желала бы слышать постоянно изъ устъ вѣрныхъ чадъ своихъ присная утѣшительница наша, св. Церковь. При каждомъ погребеніи усыпающихъ въ надеждѣ воскресенія и жизни вѣчной, она даетъ слышать живущимъ о той же надеждѣ, одно и тоже, утѣшительное, слово апостольское: братія! не хощу васъ не вѣдѣти о умершихъ, да не скорбите, якоже и прочіи неимущи упованія (1 Сол. 4, 13). Она знаетъ, что гдѣ христіанство, тамъ и упованіе. И въ самомъ дѣлѣ, ея постоянная умилостивительная жертва безкровная, ея безчисленныя и, можно сказать, безпрерывныя молитвы о усопшихъ, ея завтрешнее колѣнопреклоненное, торжественное, моленіе о упокоеніи «прежде усопшихъ отецъ и братій нашихъ и прочихъ сродникъ по плоти и всѣхъ своихъ въ вѣрѣ», наконецъ всѣ ея освятительныя таинства, не служитъ ли все это прямымъ залогомъ блаженной будущности всѣхъ, кто имѣетъ счастіе принадлежать и оставаться вѣрнымъ ей? Та самая, всѣмъ только памятная, пѣснь ея о упокоеніи со святыми всякаго раба Христова, отъ которой сильнѣе прежняго оглашается у насъ храмъ Божій воплями не христіанскаго отчаянія, что другое содержитъ въ себѣ, какъ не величайшее утѣшеніе? Со святыми упокой, Христе, души рабъ Твоихъ, идѣже нѣсть болѣзнь, ни печаль, ни воздыханіе, по жизнь безконечная... Что можно вообразить лучше и блаженнѣе состоянія, въ которомъ не извѣстны ни болѣзнь, ни печаль, ни воздыханіе... прибавить-ли? – ни самое дыханіе, которое, при всей своей легкости, все же составляетъ трудъ тѣла и заботу духа, но одна жизнь, и жизнь... Господи! Вѣруемъ слову Твоему, и молимъ, да не постыдится вѣра наша!.. жизнь безконечная? И сіе-то невообразимо радостное состояніе ждетъ всякаго истиннаго христіанина. Аще бо вѣруемъ, продолжаетъ слово апостольское, яко Іисусъ умре и воскресе, тако и Богъ умершія о Іисусѣ приведетъ съ Нимъ. Всѣ мертвіи о Христѣ воскреснутъ нѣкогда, и вмѣстѣ съ оставшими живыми восхищены будутъ въ срѣтеніе Господне на воздусѣ, и тако всегда съ Господемъ будутъ (1 Солун. 4, 16. 17). На что яснѣе и рѣшительнѣе сего свидѣтельства, завѣреннаго, для большаго успокоенія, Словомъ Господнимъ (–15)? Тѣмже утѣшайте другъ друга въ словесѣхъ сихъ (–18), присовокупляетъ Апостолъ, яко не положи насъ Богъ въ гнѣвъ, но въ полученіе спасенія Господемъ нашимъ Іисусъ Христомъ, умершимъ за насъ (–5, 9). Такъ. Но грѣхи, но судъ, но адъ?.. Какъ съ этимъ быть? говоритъ трепетная совѣсть. Грѣховъ нѣтъ тамъ, гдѣ было таинство покаянія. Судъ не страшенъ тому, кто на судъ не пріидетъ, но прейдетъ отъ смерти въ животъ (Іоан. 5, 24). Адъ ничего не значитъ для того, кому Побѣдитель ада говоритъ: днесь со мною будеши въ раи (Лук. 23, 43). И такъ еще разъ: ни болѣзнь, ни печаль, ни воздыханіе, но жизнь безконечная – вотъ что ожидаетъ насъ за таинственными вратами смерти! Кромѣ того, порадуйтесь, братія: тамъ ждутъ насъ всѣ близкіе намъ по вѣрѣ и духу, всѣ извѣстные намъ изъ исторіи Церкви Божіей, ревнители благочестія, – преподобные, мученики, апостолы, пророки, ангелы; словомъ: вся Церковь, свѣтлая и пресіянная, готова принять насъ съ свои вѣчные кровы (Лук. 16, 9). Но, что самое высшее и ни съ чѣмъ несравнимое, такъ это – Самъ Господь Іисусъ Христосъ, о Которомъ столько теперь думаемъ всѣ, къ Которому столько стремимся сердцемъ, Онъ Самъ будетъ тамъ приснымъ утѣшеніемъ нашимъ, приметъ насъ, какъ Своихъ учениковъ, общниковъ, друзей и братій, введетъ насъ въ невѣдомыя намъ теперь и не гадаемыя, многія обители Отца Небеснаго, и въ безконечность вѣковъ, будетъ показывать намъ въ безконечную радость нашу Свое безконечное царство по Своей безконечной благоти... О, смерте! Добръ судъ твой есть человѣку христіанину.
Стань же, наслѣдникъ праотеческой смертности, надъ гробами отцевъ своихъ, и ублажи и благослови смерть христіанскую! Невольно проторгающійся изъ сердца, плачъ ратвори уповавіемъ, и рыданію положи предѣлъ въ богомысліи. Не бойся суда смерти: помяни первая твоя и послѣдняя твоя... Помяни, что ты не былъ, и будешь существовать вѣчно, что ты взятъ отъ персти, и будешь царствовать съ Богомъ, и не отметайся благоволенія Вышняго, аще десять, аще сто, аще тысяча лѣтъ будетъ жизни твоей или твоихъ любимыхъ! Ибо сей судъ отъ Господа всякой плоти (Сир. 41, 5. 6). Вѣрь, что мы, христіане, аще живемъ, Господеви живемъ: аще умираемъ, Господеви умираемъ. Аще убо живемъ, аще умираемъ, Господни есмы (Рим. 14, 8). Аминь.
Изъ приготовляемыхъ къ выпуску въ свѣтъ словъ и бесѣдъ того же автора, которому принадлежитъ напечатанныя въ майской книжкѣ Душеп. Чтенія «Нѣсколько словъ о молитвѣ внутренней, внѣшней и общественной».
«Душеполезное Чтеніе». 1867. Ч. 2. Кн. 6 (Іюнь). С. 107-121.
{1} Говорено въ стѣнахъ учебнаго заведенія.
«Кая житейская сладость...» – стихиры при цѣлованіи умершаго преп. Іоанна Дамаскина.
