Священникъ Іаковъ Соколовъ – Душа человѣка подъ вліяніемъ страстей.
Человѣкъ, вслѣдствіе поврежденія своей природы, обладаетъ несчастнымъ произволомъ удовлетворять своимъ различнымъ пожеланіямъ, несогласнымъ ни съ закономъ, ни съ совѣстію. И этотъ произволъ человѣка, къ большему несчастію его, рѣдко бываетъ ограниченъ, большею же частію порождаетъ безграничныя привязанности къ чему-либо преступному, или страсти. Частію личная натура каждаго изъ насъ, частію воспитаніе, общество и примѣры – дѣлаютъ то, что въ человѣкѣ получаетъ особенную силу то или другое нравственное направленіе: онъ особенно бываетъ склоненъ къ тому или другому роду незаконныхъ удовольствій, – или къ грубымъ, чувственнымъ наслажденіямъ, или къ благовиднымъ, а все-же преступнымъ угожденіямъ мелкому, пустому эгоизму. А по особенному расположенію къ какому-либо преступному удовольствію, человѣкъ видитъ въ немъ болѣе заманчивой для себя прелести, чѣмъ въ другомъ, отъ чего это удовольствіе можетъ и повториться скорѣе, чѣмъ другое; чрезъ повтореніе же, любимое удовольствіе дальше и дальше занимаетъ любимое мѣсто въ сердцѣ человѣка, больше и больше располагаетъ въ свою пользу даже умъ, и наконецъ доходитъ до того, что наслажденіе этимъ удовольствіемъ составляетъ необходимую потребность для человѣка, а это значитъ – человѣкъ уже въ страсти. Въ состояніи страсти, человѣкъ доставляемое ею удовольствіе считаетъ самымъ первымъ, завѣтнымъ своимъ благомъ, и готовъ для него жертвовать всѣми высшими, духовными интересами: умъ и совѣсть его или молчатъ, подавленные гнетомъ тяжкаго ига, или ихъ то кроткія, то строгія вѣщанія остаются напрасными; всѣ силы духа бываютъ порабощены и совершаютъ невольное, постыдное служеніе той или другой страсти; человѣкъ живетъ и дышетъ любимою страстію, предметъ ея – предметъ всѣхъ его чувствованій, мыслей и стремленій. Посмотримъ, какъ это бываетъ.
Чтобы понять и объяснить все вліяніе страстей на способности человѣческаго духа, нужно прежде всего обратить вниманіе на то, какъ онѣ дѣйствуютъ на сердце. Сердце имѣетъ необыкновенную силу и значеніе въ духовной жизни человѣка: у кого какое сердце, таковъ и умъ, такова воля, такова и вся душа; человѣкъ о томъ больше мыслитъ, того больше желаетъ, а потому и исполняетъ, что пріятно дѣйствуетъ на его внутреннее чувство, что услаждаетъ его сердце и доставляетъ ему существенное удовольствіе. Чье сердце горитъ любовію къ истинѣ и къ добру, ощущаетъ въ себѣ возвышенное, достойное этихъ идей, удовольствіе; у того и умъ дорожитъ истиною, стремится постигнуть ее, и воля направлена въ возможному осуществленію добра въ нравственной дѣятельности. Если же чье сердце привязано къ ложнымъ, законопреступнымъ удовольствіямъ, у того и умственныя способности заняты законопреступнымъ же предметомъ, и воля стремится къ тому, чтобы овладѣть только имъ однимъ. Бываетъ, что умъ и совѣсть вопіютъ иногда противъ преступнаго влеченія сердца, но ихъ спасительный голосъ уже не дѣйствителенъ для него. Такое постоянное и пламенное сочувствіе сердца къ порочнымъ удовольствіямъ, какое бываетъ отъ страстей, можетъ ли быть безъ крайняго ожесточенія и противъ родныхъ даже ему чувствъ истины и добра? Врожденная наклонность къ преступнымъ удовольствіямъ и заманчивая прелесть самыхъ удовольствій дѣлаютъ то, что человѣкъ обаяется ими и не можетъ уже внимать чувству истины, возстающему противъ страсти, мало или совсѣмъ не сознаетъ, что всѣ дѣйствія, имъ совершаемыя, по внушенію страсти и для удовлетворенія ей, оскорбляютъ врожденное чувство нравственности. Чувствуетъ ли плотоугодникъ, что чрезмѣрнымъ угожденіемъ чувственности онъ унижаетъ себя до безсмысленныхъ животныхъ? Сознаетъ ли властолюбецъ, кровавымъ путемъ иногда достигающій своей цѣли, что его мѣры и средства противны чувству добра? Нѣтъ, иначе и быть не можетъ. Всякая страсть такъ сродняется съ сердцемъ человѣка, что удовольствіе, получаемое отъ ней, составляетъ единственную для него пищу, единственное благо; сердце этою только пищею и этимъ только благомъ живетъ и бьется въ груди человѣка. Поэтому, если въ сердцѣ зараженнаго какою-либо страстію человѣка и возникаютъ иногда чувства, несродныя любимой страсти; то, какъ противныя ей, онѣ, значитъ, посягаютъ на жизнь самаго сердца, и, какъ слабѣйшія, тутъ же подавляются или изгоняются изъ него, какъ изъ сферы, имъ теперь несвойственной, хотя, по праву, и родной. Оставить же въ душѣ значительное впечатлѣніе, или произвесть какое-либо дѣйствіе – эти противныя страсти чувства не могутъ, потому что не имѣютъ настолько силы. Заставитъ ли, напримѣръ, скупца, запавшее какъ-нибудь нечаянно въ его сердце, состраданіе къ несчастному подать сему послѣднему руку помощи? Нѣтъ, удовольствіе отъ добраго дѣла ничего не значитъ предъ тѣмъ, которое скупецъ постоянно испытываетъ при одномъ взглядѣ на свой кумиръ – золото. Сердце, занятое одною какою-либо страстію, рѣдко даже предается ощущеніямъ и не противнымъ ей, а только разнороднымъ съ нею; оно всегда почти бываетъ исполнено такихъ чувствъ которыя болѣе или менѣе относятся къ страсти и также тихи или быстры, какъ тиха или быстра самая страсть, всегда и во всемъ гармонируютъ съ заданнымъ отъ страсти тономъ: человѣкъ, имѣющій страстную къ кому-нибудь любовь, радуется ли или унываетъ, его радость и уныніе всегда происходятъ отъ сочувствія или презрѣнія любимаго лица, и его радость такъ сильна, и печаль такъ глубока, какъ сильна и глубока его страстная любовь. Такая заключенность страстнаго сердца простирается не на однѣ противныя любимой страсти или разнородныя съ нею ощущенія, но и на преступныя, также страстныя, но не сходныя; и потому только сходныя, одна другую поддерживающія, страсти могутъ ужиться въ одномъ и томъ же сердцѣ. Скупецъ очень удобно можетъ быть корыстолюбивымъ, но никакъ не можетъ, для собственнаго же удовольствія, предаться роскошной, сластолюбивой жизни. Теперь, если сердце человѣка такъ можетъ быть покорено страстію, что удовольствіе отъ ней составляетъ единственное для него благо, хлѣбъ его жизни, и ничто другое не можетъ ужь питать его; то предметъ той же самой страсти можетъ ли не быть единственнымъ предметомъ и для дѣятельности прочихъ силъ духа? Въ сердцѣ, какъ мы сказали, есть особенная, движущая сила въ духовной жизни человѣка: отъ сердца исходятъ всѣ помышленія и дѣйствія, добрыя и худыя. Въ этомъ случаѣ страстному сердцу, болѣе всѣхъ способностей души, бываетъ послушно воображеніе: оно много способствуетъ къ укрѣпленію въ сердцѣ какой-либо страсти, представляя запрещенный плодъ въ обольстительномъ видѣ, много помогаетъ и внѣдрившейся ужь въ сердцѣ страсти въ ея губительныхъ вліяніяхъ на умъ и волю человѣка. Обратимъ же теперь вниманіе на воображеніе.
Въ страсти дѣятельность воображенія ограничивается большею частію только тѣми образами, которые соотвѣтствуютъ страсти. Оно то рисуетъ предметъ страсти въ самыхъ обворожительныхъ чертахъ, во всѣхъ видахъ и краскахъ, въ какихъ только онъ можетъ быть привлекательнымъ для сердца, то развертываетъ картины изъ минувшей страстной жизни, то строитъ планы напередъ, предается мечтамъ въ будущемъ, увеличивая иногда ожидаемое счастіе до такой степени, что самое дѣйствительное наслажденіе имъ теряетъ цѣну, – потому что остается всегда ниже идеала, а страсть отъ того требуетъ новыхъ и повыхъ удовлетвореній. Эта дѣятельность воображенія еще болѣе усиливается въ минуты страстнаго восторга или воодушевленія, когда страсть приводитъ въ чрезвычайное движеніе душу, и когда ея образы живо и быстро смѣняются одни другими, безъ всякой изысканности самаго воображенія, будто постороннею, невидимою силою навѣваются на душу. На воображеніе особенно сильное вліяніе имѣютъ тѣ страсти, которыя зараждаются въ душѣ, и не получивши по чему-нибудь скораго удовлетворенія, или которыя въ своемъ стремленіи встрѣчаютъ какія-либо препятствія: въ первомъ случаѣ, зародившуюся въ сердцѣ страсть питаютъ и поддерживаютъ игривыя мечты воображенія, какъ это бываетъ въ честолюбіи, сладострастіи и под.; въ послѣднемъ, угрожающее лишеніе того, къ чему есть страстная любовь, сильно вліяетъ чрезъ сердце на воображеніе, – оно тутъ еще болѣе порывисто бываетъ въ своихъ представленіяхъ о предметѣ страсти, не замедлить разрисовать его въ самой заманчивой гиперболѣ, отъ чего онъ становится еще вожделѣннѣе для сердца; страсть возрастаетъ, а препятствія болѣе и болѣе представляются ничтожными. Вотъ почему препятствія обыкновенно не обуздываютъ, а только раздражаютъ и до того усиливаютъ страсти, что онѣ идутъ на проломъ всѣмъ преградамъ. Что касается другихъ образовъ и представленій, не подходящихъ къ страсти; то необыкновенная живость образовъ страстныхъ и преимущественное ихъ право на воображеніе прочимъ образамъ позволяютъ развѣ минутное посѣщеніе послѣдняго. Только на низшей ступени страсти воображеніе довольно свободно еще можетъ заниматься представленіями совершенно иного рода; а на высшей ступени эти представленія то какъ дальній огонекъ едва мелькаютъ въ душѣ и чуть замѣтны для взора сознанія, то по законамъ подобія, сходства и противорѣчія, а больше по какому-то чудовищному, только въ страстяхъ возможному сочетанію представленій, приводятъ къ предмету же страсти, или къ сроднымъ съ нею образамъ; такъ что, чѣмъ старѣе и сильнѣе бываетъ страсть, тѣмъ обширнѣе бываетъ эта странная ассоціація, а слѣд. тѣмъ болѣе поводовъ воображенію возвращаться все къ предмету страсти. Всю порчу такъ растлѣннаго воображенія особенно чувствуютъ тѣ, которые, вразумившись горькими послѣдствіями своей страсти, желаютъ освободиться отъ ней, по не въ силахъ вырвать ее съ корнемъ изъ самаго сердца; о чемъ бы они ни думали, хотя бы о самомъ высокомъ, религіозномъ предметѣ, какимъ бы дѣломъ, даже благочестивымъ, ни занимались, нечистый образъ всегда преслѣдуетъ ихъ, какъ врагъ-искуситель, и возмущаетъ ихъ душу. Отъ этой исключительной и притомъ страстной привязанности воображенія къ одному предмету, его образы и мечты доходятъ иногда до такой живости, что въ сознаніи человѣка смѣшиваются даже съ дѣйствительностію, – особенно если есть къ тому поводы совнѣ, – и производятъ удовольствіе настоящаго удовлетворенія. Такъ тщеславный гордецъ, который безъ всякаго основанія воображаетъ себя обладателемъ отличнаго таланта или добрыхъ качествъ души, со всею увѣренностію читаетъ и на лицахъ людей такое же высокое о себѣ мнѣніе, и поклонъ, отданный ему изъ-за одной холодной учтивости, случайно брошенное слово похвалы или одобренія, и даже двусмысленное поведеніе въ отношеніи къ нему другихъ – онъ съ самоуслажденіемъ принимаетъ за самый вѣрный признакъ уваженія къ себѣ и удивленія. А воображеніе человѣка сладострастнаго своими яркими картинами до того иногда увлекаетъ его испорченное сердце, что онъ получаетъ тоже самое удовольствіе и испытываетъ тѣже самыя слѣдствія, какъ и отъ дѣйствительнаго студнаго дѣйствія. Эта необузданность воображенія въ страсти не показываетъ ли, что оно вышло уже изъ-подъ власти ума, которымъ, по нормальному порядку, болѣе или менѣе должны быть управляемы всѣ дѣйствія духовныхъ силъ человѣка? И поэтому не даетъ ли она напередъ угадывать все жалкое положеніе ума подъ игомъ страсти и, вслѣдствіе этого, все духовное разстройство? – Умъ много терпитъ за то, что слѣпо дозволяетъ воображенію на первыхъ порахъ любоваться соблазнительными мечтами, не подозрѣвая, что ими питается и ростетъ зародившаяся ужь въ сердцѣ преступная страсть: чрезмѣрная дѣятельность воображенія всегда сопряжена съ большимъ или меньшимъ ослабленіемъ ума, а усиливая страсть и, само отъ нея усиленное, воображеніе совершенно подавляетъ умъ и порабощаетъ его страсти, такъ что сей послѣдней ничто уже не препятствуетъ имѣть свободное владычество надъ всею душею человѣка.
Умъ подъ вліяніемъ страсти лишается свободы въ своихъ дѣйствіяхъ. Онъ не можетъ уже размыслить о томъ, достоинъ ли извѣстный предметъ той привязанности, какую имѣетъ къ нему сердце, стоитъ ли онъ того, чтобы стремиться къ нему со всѣмъ жаромъ чувства, полагать въ немъ свое высшее благо, свое единственное удовольствіе, го и можетъ ли онъ доставить это благо и это удовольствіе. Живая и быстрая смѣна страстныхъ образовъ и представленій, со всею любовію обнимаемыхъ сердцемъ, не даетъ уму остановиться на чемъ-либо несогласномъ съ страстію и сосредоточить на этомъ все свое вниманіе; тутъ трудно родиться противной страсти мысли, и постороннія представленія, случайно заходящія отвнѣ, только скользятъ по душѣ. Это обстоятельство сопровождается самыми невыгодными слѣдствіями для ума. Чѣмъ сильнѣе какая-либо страсть, тѣмъ необузданнѣе воображеніе въ своихъ затѣйливыхъ мечтахъ, которыя подавляютъ умъ и ослѣпляютъ его до того, что онъ все, что представляютъ эти же мечты воображенія, или что изъ нихъ слѣдуетъ, считаетъ за истинное и дѣйствительное, и во всѣхъ своихъ сужденіяхъ о предметѣ страсти, или о чемъ соприкосновенномъ съ нею, управляется и опредѣляется самою страстію. Съ другой стороны, такъ какъ сила ума, какъ и всякая сила, укрѣпляется и поддерживается только чрезъ упражненіе; то она болѣе или менѣе должна ослабѣть иногда подъ вліяніемъ той страсти, которая, усиливая воображеніе, стѣсняетъ свободную дѣятельность ума, сама между тѣмъ въ замѣнъ этого не представляетъ ничего такого, что могло бы упражнять и оживлять его. Такого свойства всѣ страсти чувственныя, которыя кромѣ того ослабленію ума и всѣхъ душевныхъ силъ помогаютъ еще разстройствомъ нервной системы – главнаго въ тѣлѣ органа для отправленій души. Но другія страсти, ослѣпляя умъ, тѣмъ съ большею удобностію употребляютъ его въ свою пользу, заставляютъ пріискивать средства къ удовлетворенію имъ, и такимъ образомъ сколько-нибудь упражняютъ и поддерживаютъ его. Въ этомъ служеніи невольника уму много помогаетъ воображеніе своею страстною быстротою въ представленіи: при помощи воодушевленнаго воображенія и при сильномъ возбужденіи со стороны страсти, умъ бываетъ чрезвычайно дѣятеленъ и находчивъ въ пріискиваніи средствъ къ удовлетворенію страсти. Поэтому-то люди и посредственные, и съ незавиднымъ умомъ, но движимые страстію, оказываютъ удивительную смѣтливость и вѣрность въ своихъ планахъ. Въ выборѣ самыхъ средствъ человѣкъ, обуянный страстію, водится только тѣмъ, прямо ли онѣ идутъ къ цѣли, вѣрно ли доставятъ вожделѣнное для сердца удовольствіе, по нисколько не обращаетъ вниманія на ихъ нравственное достоинство, – не стѣснится, если эти средства соединены иногда со вредомъ или погибелью другихъ, не задумается, если онѣ даже ему самому грозятъ разрушеніемъ счастія, лишеніемъ здоровья или жизни; во все это страсть не дастъ ему вникнуть надлежащемъ образомъ, а сознаніе нравственнаго закона у него потемнѣло и потому не такъ сильно, чтобы могло всегда дѣйствовать на сердце, уже вполнѣ предзанятое страстію. Чего не дѣлаетъ честолюбецъ, ослѣпленный мнимымъ своимъ достоинствомъ? Чтобы взойти на высшія ступени въ обществѣ и пріобрѣсть силу въ распоряженіи общественными дѣлами, онъ нерѣдко обвиняетъ самаго невиннаго и соглашается на смерть самаго добродѣтельнаго и благочестиваго, не щадитъ ни друга, ни благодѣтеля; низшимъ онъ заграждаетъ путь къ отличіямъ, равныхъ унижаетъ пересудами и клеветами, а высшихъ коварно замышляетъ низвергнуть съ высоты. Честолюбцу нѣтъ нужды до того, что онъ такими мѣрами попираетъ священные законы нравственности: нравственность не составляетъ для него чего-либо важнаго; онъ не имѣетъ иной цѣли для своей дѣятельности, кромѣ удовлетворенія собственному честолюбію, для чего употребляетъ иногда такія рѣшительныя мѣры, которыя могутъ возвести его на тронъ славы и величія, или низвергнуть самого же въ бездну забвенія и погибели. Но совѣсть въ человѣкѣ непреложна: свѣтъ ея до того тонокъ, что проникаетъ сквозь самый густый мракъ страсти, освѣщаетъ какъ предметъ ея, такъ и дѣйствія, совершенныя по ея внушенію, и возбуждаетъ въ человѣкѣ сожалѣніе и раскаяніе. Это вноситъ отраву въ то преступное удовольствіе, которымъ единственно живетъ страстное сердце; и потому, чтобы имѣть покой, нужный для полнаго блаженства, сердце силою страсти побуждаетъ умъ къ оправданію своего грѣшнаго влеченія предъ судомъ совѣсти и къ защитѣ противъ ея обвиненій. Тутъ на помощь уму предстаетъ опять воображеніе съ живымъ представленіемъ ему матеріаловъ, съ своими грезами и мечтами, которыя на этотъ разъ служатъ самою вѣрною опорою для всѣхъ идей и сужденій ума: и самый умъ, какъ бы стыдясь своего безсилія противъ страсти, силится представить все въ видѣ законнаго дѣйствія, а на самомъ дѣлѣ больше и больше порабощается страсти. Вотъ откуда тѣ ложныя прикрасы, которыми человѣкъ старается укрыть свою страсть не только отъ другихъ, но и отъ себя, – тѣ убѣжденія, которыя съ жаромъ защищаются противъ всякаго здраваго смысла, и тѣ мудрованія, которыя идутъ съ явнымъ безстыдствомъ противъ коренныхъ законовъ ума и святыхъ истинъ религіи. Конечно, эти оправданія не могутъ вполнѣ удовлетворить совѣсти: она не престанетъ по временамъ мучить душу грѣшника своими обличеніями. Но что тутъ значатъ ея угрызенія? – Страсть до того усиливается и такъ сростается съ существомъ человѣка, что беретъ верхъ надъ умомъ и совѣстію не только тогда, когда они въ ослѣпленіи отъ ней, но и когда приходятъ временами въ сознаніе. Внѣшнія обстоятельства или очевидные горькіе плоды самой страсти заставляютъ человѣка обернуться къ самому себѣ: онъ видитъ всю бѣдственность своего положенія, мучится, терзается и даетъ себѣ обѣтъ не подвергаться впередъ прежнимъ паденіямъ. Но настаетъ часъ страстнаго волненія, когда всѣ силы духа бываютъ непосредственно устремлены на предметъ страсти, когда все вниманіе бываетъ погружено въ преступное удовольствіе; тутъ нѣтъ мѣста пи здравымъ разувѣреніямъ ума, ни спасительнымъ укорамъ совѣсти – и человѣкъ опять и опять въ объятіяхъ страсти!
Что мы сказали сейчасъ, ведетъ уже частію къ тому, какой участи подвергается и воля подъ вліяніемъ страсти. Если страсть такъ ослѣпляетъ умъ, что онъ не можетъ уже имѣть свѣтлаго и правильнаго взгляда на предметъ ея, старается еще оправдать страсть предъ судомъ совѣсти и употребляетъ всю свою изобрѣтательность, чтобы найти средства къ удовлетворенію ей; если страсть такъ овладѣваетъ сердцемъ, что удовольствіе, доставляемое ею, составляетъ единственное благо и утѣшеніе для него: можетъ ли теперь внушеніямъ страсти противиться воля, которая во всемъ зависитъ отъ опредѣленій ума и возбужденій сердца? Что остается волѣ, кромѣ жалкой участи – быть въ постоянной готовности къ исполненію требованій одной только страсти, съ униженіемъ собственнаго своего достоинства? – И она, распаленная жаромъ сердца, въ которомъ живетъ одна страсть, окриленная порывами своевольнаго воображенія, съ необыкновеннымъ напряженіемъ и твердостію стремится къ удовлетворенію страсти и къ употребленію всѣхъ мѣръ, какія только для той же цѣли изобрѣтетъ ослѣпленный умъ. Могутъ ли это желаніе и это стремленіе воли удержать какія-либо препятствія? Сердце въ страсти не такъ слабо привязывается къ ея наслажденіямъ, чтобы въ случаѣ затрудненій могло отказать себѣ въ нихъ; воображеніе не такъ пугливо, чтобы могло устрашиться какихъ-либо препятствій, – оно напротивъ не замедлитъ самыя трудныя изъ нихъ представить ничтожными, и умъ, возбужденный страстію, не можетъ не найтись, что предпринять для преодолѣнія преградъ: а за всѣмъ этимъ необходимо должна послѣдовать твердая рѣшимость человѣка – употребить всѣ нерѣдко отчаянныя и сумазбродныя мѣры, и съ успѣхомъ или неуспѣхомъ попытать свои силы съ враждебными. При такомъ увлеченіи воли страстію, можетъ ли человѣкъ скоро возъимѣть рѣшимость дѣйствовать противъ страсти, чтобы освободиться отъ ней? Сильная привязанность къ чему-нибудь сердца, страстные образы и мечты воображенія надолго иногда помрачаютъ свѣтъ ума и не даютъ дѣйствовать совѣсти; а безъ нихъ не можетъ состояться свободное, противное страсти опредѣленіе воли. Но если что и пробудитъ въ человѣкѣ спящій умъ и заглушенную совѣсть, если онъ и вникнетъ въ свое состояніе, раскается и рѣшится перемѣнить себя; то неужели можно сказать, что этимъ и прекратится все нагубное вліяніе на него страсти, и онъ будетъ совершенно свободенъ отъ ней? Сила воли подъ игомъ страсти такъ ослабѣваетъ, что не можетъ всегда выдерживать борьбу противъ непрестанныхъ искушеній: нуженъ одинъ только случай, одно только живое представленіе, которое напомнило бы о страстно любимомъ прежде предметѣ, – и страсть опять взволнуетъ душу, а прежняя добрая рѣшимость отстать отъ ней и не вспомнится, потому и останется безъ всякаго дѣйствія. Какъ мучительно и какъ жалко положеніе того человѣка, который весьма хорошо понимаетъ всѣ гибельныя слѣдствія своей долговременной страсти, питаетъ къ ней все отвращеніе и ненависть, мучится, борется, но никакъ не можетъ освободиться отъ ней! И не удивительно, что такой человѣкъ, среди тщетныхъ бореній, изрыгаетъ даже хулу на своего Творца и проклинаетъ день своего рожденія. Говорятъ, чтобы искоренить въ себѣ страсть, нужно постепенно отвыкать отъ ней, сдерживать воображеніе и избѣгать всѣхъ случаевъ, которыя могутъ возбудить прежнюю страсть. Но кто, при болѣе или менѣе частомъ повтореніи прежнихъ паденій, не будетъ въ опасности – совсѣмъ соблазниться обольщеніями страсти, и съ жаромъ броситься опять во всѣ отъ ней удовольствія? Кто удержитъ свое воображеніе, когда оно пріобрѣло машинальную почти привычку рисовать одни страстные образы и картины? Кто избѣжитъ всѣхъ случаевъ, которые могутъ раздражить прежнюю страсть, и имѣетъ столько твердости духа, чтобы устоять противъ нихъ? А болѣе всего, кто можетъ избавиться отъ своихъ внутреннихъ искушеній и не увлечься собственною похотію? Если неизлѣчимы иныя болѣзни тѣлесныя; то гораздо неисцѣльнѣе ихъ болѣзни душевныя, или страсти. Много для человѣка, если онъ, при всѣхъ обаяніяхъ отъ своей страсти, возъимѣетъ живое, искреннее желаніе освободиться отъ ней; только это онъ и въ силѣ сдѣлать въ своемъ духовномъ исцѣлѣніи, а все остальное можетъ совершить одна всемогущая, Божественная благодать: она возбуждаетъ въ человѣкѣ и желаніе исцѣленія, стоитъ при дверяхъ каждаго сердца и зоветъ ко спасенію. Нужно только отозваться на этотъ голосъ, и благодать войдетъ внутрь сердца, освятитъ его и укрѣпитъ силы человѣка къ одолѣнію домашнихъ враговъ его. Если же человѣкъ-христіанинъ не возжелаетъ спасенія и не прибѣгнетъ къ помощи Божественной; то страсти не престанутъ его мучить до той поры, когда и жизнь его охладѣетъ и силы истощатся, не оставятъ его до самаго гроба, перейдутъ съ нимъ и за гробъ, какъ вѣчное стяжаніе его вѣчно же несчастной души!..
Таково вліяніе страстей, которое онѣ всѣ почти болѣе или менѣе производятъ на духъ каждаго человѣка.
Учитель Семинаріи, Свящ. I. Соколовъ.
«Орловскiя Епархiальныя Вѣдомости». 1871. № 16. Отд. Неофф. С. 1033-1046.
