Епископъ Кириллъ (Наумовъ) – Письмо отъ отца къ сыну объ удовольствіяхъ жизни.
Нашъ, или, можетъ быть, вѣрнѣе было бы сказать – вашъ вѣкъ (потому что мы – люди, отживающіе дни свои, больше живемъ въ прошедшемъ; настоящее – ваше), при многихъ преимуществахъ своихъ, имѣетъ и жалкіе недостатки. Самый жалкій изъ нихъ – нравственная болѣзнь подобныхъ тебѣ молодыхъ людей, начинающаяся бредомъ о какихъ-то неистощимыхъ наслажденіяхъ въ жизни, и оканчивающаяся раннимъ упадкомъ въ васъ силъ умственныхъ, нравственныхъ и физическихъ. Примѣчая нѣкоторые начатки этой жалкой болѣзни и въ тебѣ, я хочу дать тебѣ нѣсколько добрыхъ совѣтовъ противъ нея, въ надеждѣ, что это еще не поздо.
Знаю, какъ молодые люди часто смотрятъ на подобные совѣты стариковъ. Хорошо еще, если считаютъ ихъ плодовъ только такъ-называемой извинительной въ старикахъ слабости, желанія – поучить другихъ, всякому давать совѣты. Иной недозрѣлый мудрецъ, пожалуй, назоветъ насъ за подобные совѣты людьми отсталыми, которые только мѣшаютъ другимъ пользоваться жизнію, какъ слѣдуетъ, не умѣвъ въ свое время найти въ своей жизни того, что называютъ счастіемъ. Не думаю, чтобы ты могъ такъ несправедливо судить обо мнѣ и моихъ совѣтахъ. Ты помнишь, умѣлъ же я снисходить со всею любовью отца къ потребностямъ твоего юнаго сердца и услаждать, по мѣрѣ возможности, жизнь твою, когда ты жилъ подъ отцовскимъ кровомъ; ты знаешь, что, отживъ, можетъ быть, уже для своихъ радостей, я не отжилъ для твоихъ, и чувствую себя счастливымъ, когда вижу счастливымъ тебя – мою теперь единственную на землѣ надежду и радость. Прошу, съ своей стороны, смотрѣть на совѣты мои, какіе предложу, и не какъ только на плодъ досуга и желанія еще разъ принять на себя дѣло твоего учителя. Откровенно говорю тебѣ, что, пиша это письмо, я исполняю долгъ сердца и совѣсти. Ты повѣришь, если я скажу тебѣ, что, бывало, въ дни твоего младенчества и первой юности мое сердце обливается кровью при малѣйшей опасности твоей жизни и здоровью. Вѣрь же, что теперь оно трепещетъ за тебя сильнѣе и мучительнѣе для меня, чѣмъ тогда: я вижу, что заблужденіе вѣка выводитъ тебя на страшную дорогу – несчастной жизни здѣсь и – рука моя дрожитъ, пиша эти слова, которыя да не сбудутся никогда на дѣлѣ! – вѣчной погибели тамъ. Посуди самъ, могу ли я равнодушно смотрѣть на эту опасность?.. Во всякомъ случаѣ я обязанъ исполнить долгъ свой, долгъ отца: давъ тебѣ жизнь, я долженъ научить тебя, какъ надобно жить. Выслушай – по долгу сына, что я скажу тебѣ по обязанности отца. Надѣюсь, по крайней мѣрѣ, желаю, чтобы слова любящаго тебя отца имѣло въ глазахъ твоихъ больше вѣса, чѣмъ сужденія твоего, еще, согласись, не совсѣмъ окрѣпшаго разсудка, и внушенія сверстниковъ твоихъ, которымъ, можетъ быть, также мало можешь ты приписать основательности, какъ и опытности.
Не новую, другъ мой, вещь выдумало новое поколѣніе, считающее цѣлію жизни наслажденіе ея удовольствіями. Эта мысль старьше, чѣмъ, можетъ быть, ты думаешь. За то и опроверженія ея не вновь искать. Первый, страшный опытъ жизни въ свое удовольствіе показали еще въ раю наши несчастные прародители, когда, презрѣвъ заповѣдь Господа, позволили себѣ вкусить пріятнаго для глазъ и сладкаго для вкуса плода запрещеннаго. – Но и первый, страшный опытъ наказанія за подобный образъ дѣйствій явленъ былъ тогда же. Помни, сынъ мой, что блаженство рая потеряно прародителями ради желанія жить въ свое удовольствіе. Если же этотъ опытъ покажется тебѣ слишкомъ отдаленнымъ, я укажу другіе. Не свои, другъ мой, укажу; а тѣ, которые у каждаго изъ насъ передъ глазами, у тебя столько же, сколько и у меня. И не своими соображеніями буду подтверждать ихъ, не самъ буду дѣлать изъ нихъ выводы: я въ этомъ случаѣ такой же ученикъ, какъ и ты, – будемъ оба изучать общіе уроки, какіе даровалъ намъ въ Своемъ словѣ общій Отецъ нашъ – Отецъ небесный.
Не знаю, дѣлаютъ ли должныя наблюденія надъ жизнію юные мудрецы вѣка, считающіе наблюдательность однимъ изъ собственныхъ отличій своего воззрѣнія на вещи. Если дѣлаютъ, то, безъ сомнѣнія, согласятся, что существующій въ мірѣ порядокъ вещей явно идетъ противъ мысли объ удовольствіяхъ настоящей жизни, какъ единственной или даже первой цѣли нашего существованія, и неопровержимо свидѣтельствуетъ, что эта мысль – совершенно ложная.
Много уже поколѣній прошло по той землѣ, которую мы думаемъ считать обителью удовольствій, къ какимъ будто-бы призваны... Сколько между прешедшими насчитали бы мы, – еслибъ возможно было вызвать изъ мрака минувшихъ тысячелѣтій память всѣхъ родовъ древнихъ, – сколько насчитали бы мы людей, скрывшихся съ земли прежде, чѣмъ могли они узнать, что такое земля и жизнь земная!.. На глазахъ нашихъ смерть беретъ себѣ большую дань съ возраста младенчествующихъ обитателей земли, больше, чѣмъ съ другихъ возрастовъ. Такъ она брала и во всѣ времена. Ужели всѣ эти безчисленныя жертвы смерти являлись въ жизнь безъ цѣли, не имѣя возможности достигнуть цѣли, если только эта цѣль – удовольствія настоящей жизни? О, другъ мой, другъ мой! Какъ странна эта мысль, – какъ, напротивъ, утѣшительна мысль другая, какую внушаетъ намъ св. Церковь у гробовъ младенцевъ христіанскихъ, съ упованіемъ провожая этихъ гостей земли на небо, къ мѣсту блаженства вѣчнаго – общей цѣли жизни всѣхъ насъ! – А поколѣнія людей, живущихъ съ нами, – менѣе ли и онѣ своею судьбою проповѣдуютъ намъ, что не удовольствія составляютъ цѣль нашей жизни? Не будемъ нисходить до убѣжищъ нищеты и постояннаго горя; не будемъ перечислять различнаго рода несчастныхъ, отъ природы лишенныхъ способности наслаждаться всѣми или, по крайней мѣрѣ, нѣкоторыми изъ лучшихъ удовольствій жизни; не будемъ указывать на домы плача, какими едва ли не бываютъ, каждый въ свое время, всѣ домы въ мірѣ, подъ вліяніемъ горестныхъ посѣщеній, – хотя, конечно, нельзя же наблюдателю выпустить и всего этого изъ виду: кто укажетъ намъ въ самыхъ домахъ мира и счастія удовольствія безъ примѣси горечи, иди трудовъ, какими онѣ покупаются, или опасеній, какими сопровождаются?. Это ли же цѣль жизни, доступная не многимъ, и тѣмъ не безъ отягощенія и не вполнѣ? Не справедливѣе ли сказать съ однимъ изъ друзей Іова: человѣкъ рождается на трудъ (Іов. 5, 7)? Это было бы близко къ правдѣ. Трудъ, дѣйствительно, есть удѣлъ, общій для всѣхъ людей.
Жизнь каждаго человѣка въ частности, если только внимательво наблюдать надъ ея ходомъ, тоже ясно говоритъ о себѣ, что не для удовольствій только она дается намъ. Не указывай мнѣ на ту страстную, ненасытимую жажду покоя и счастія, съ какою многіе сами выдумываютъ для себя разнообразныя удовольствія, не довольствуясь радостями, какія даетъ имъ жизнь. Эти-то люди лучше другихъ знаютъ, что ни человѣкъ, въ настоящемъ своемъ положеніи, не можетъ считать себя созданнымъ только для радостей временной жизни, ни сама жизнь не приспособлена къ тому, чтобы вести насъ къ непрестающему счастію, какъ цѣли. Самое разнообразіе въ удовольствіяхъ, какого необходимо требуютъ отъ жизни поклонники счастія, – что оно значитъ? что говоритъ? То, безъ сомнѣнія, прежде всего, что въ частности нельзя указать ни на одно изъ удовольствій жизни, какъ на цѣль жизни, – ни объ одномъ нельзя сказать: вотъ для чего я созданъ! Но, можетъ быть, всѣ онѣ вмѣстѣ составляютъ цѣль?.. Я уже прожилъ, по крайней мѣрѣ, двѣ трети жизни, и многое видѣлъ, многое испыталъ; но признаюсь, не могу счесть цѣлію своей жизни ни удовольствій, которыя пережилъ, ни удовольствій, которыми теперь услаждается жизнь моя, ни удовольствій, какія, быть можетъ, ждутъ меня еще впереди, въ старости, въ послѣдніе дни, – ни воспоминаніе, ни надежда не даютъ мнѣ смѣлости сказать: я достигъ цѣли, или: я приближаюсь къ цѣли. Были дни младенчества, не чуждыя, конечно, радостей, и у меня, какъ и у тебя, какъ и у каждаго изъ насъ. Не для этихъ дней и не для этихъ радостей призваны мы были въ міръ, – конечно, согласится каждый. Даже странно было бы услышать отъ кого-нибудь: я былъ младенцемъ, чтобы испытать удовольствія младенчества. А юноша, – котораго и люди стараются только болѣе или менѣе занимать какимъ-нибудь дѣломъ, чтобы сдѣлать его впослѣдствіи человѣкомъ добрымъ и полезнымъ, – который и самъ какъ будто спѣшитъ пережить срокъ юности, не видя въ ней цѣли своего существованія и ожидая всего отъ будущаго, – юноша развѣ скажетъ, что именно для радостей юношества призванъ онъ къ жизни? Но то еще, скажешь ты, срокъ приготовленія къ жизни; счастіе еще впереди для юноши. Бѣдные юноши, которыхъ умы обольщены подобными мечтами, какъ они жалки съ своими легкомысленными мечтами! Придутъ къ нимъ своимъ порядкомъ годы мужества; и пройдутъ также своимъ порядкомъ и годы мужества, какъ прошли годы младенчества и юности. И не будетъ у нихъ и въ эти годы времени, когда бы они сказали: вотъ, для чего мы призваны къ жизни! И не останется у нихъ, когда пройдутъ годы мужества, воспоминанія: мы были у цѣли жизни; мы достигали своего предназначенія! Одинъ будетъ гоняться за удовольствіями, и увидитъ, что счастіе, котораго искалъ онъ, не уловимо, какъ запахъ цвѣтка, какъ тѣнь тѣла, какъ видимый горизонтъ, который отбѣгаетъ по мѣрѣ того, какъ приближаешься, кажется, къ его предѣлу. Другой будетъ ждать, что вотъ придетъ къ нему желанное счастіе, – и не увидитъ, какъ улетятъ отъ него годы, и начнутъ меркнуть въ глазахъ его даже повременныя радости жизни, встрѣчавшіяся ему, какъ путнику, на одну минуту... Еще ли нужно ждать цѣли впереди? Но въ старости уже больше живутъ воспоминаніемъ – въ прошедшемъ; а впереди у ней – могила! Такъ, что-же? Нѣтъ въ жизни возраста собственно для счастія: то впереди оно у насъ, то сзади. – Какое же бы жалкое, какое странное созданіе былъ человѣкъ, еслибъ такова была цѣль его жизни, неуловимая, недостижимая!... Желалъ бы я, чтобы ты, сынъ мой, чаще обращался мыслію къ концу всѣхъ дѣлъ и радостей, всей жизни нашей. Рано или поздно, будешь ли ждать и готовиться, или нѣтъ, но смерть придетъ и къ намъ съ тобою – обычною чредой: ничего нѣтъ въ жизни вѣрнѣе смерти. Для многихъ въ это-то только время, во время приближенія смерти, и начинаетъ разоблачаться тайна жизни, и ложь суемудрыхъ правилъ сыновъ вѣка, и страшная будущность цѣлой вѣчностн. Не желалъ бы и себѣ и тебѣ на смертномъ одрѣ подобной муки. И вотъ потому-то, не смотря на то, что при одной мысли о твоей потерѣ трепещетъ мое сердце, я напоминаю тебѣ: и ты умрешь, другъ мой, – умрешь, среди ли радостей жизни, или въ скорби разочарованія, не знаю, но то знаю, и ты долженъ звать и помнить, что умрешь. Смерть – самый сильный и рѣшительный приговоръ надъ всѣми нашими мечтами и заблужденіями, и прежде всего – надъ нашнми мечтами о счастіи и радостяхъ, какъ цѣли жизни. Пусть же мысль о ней заранѣе ограждаетъ тебя отъ обольщенія.
Надѣюсь, сынъ мой не принадлежитъ къ числу тѣхъ несчастныхъ, которые, предавшись страстямъ и поставивъ себѣ цѣлію – свое только личное удовольствіе, смотрятъ на весь нравственный порядокъ міра, какъ на помѣху своей волѣ. Но между людьми очень не рѣдко встрѣчаются такіе.... не знаю, какъ назвать ихъ.... положимъ, двоедушные, которые сознаютъ необходимость нравственнаго порядка въ мірѣ, а на дѣлѣ не всегда цѣнятъ его, какъ должно. Во всякомъ случаѣ считаю не лишнимъ напомнить тебѣ то, что всѣ хорошо знаютъ, но часто забываютъ. Положа руку на сердце, кто скажетъ, что самоугодливость въ жизни не стоитъ въ совершенномъ противорѣчіи съ обязующимъ насъ отвнѣ и внутри – закономъ, со всѣмъ вообще нравственнымъ порядкомъ міра и жизни человѣческой? Если посмотрѣть на человѣка, какимъ онъ является въ міръ, въ какихъ условіяхъ проходитъ вся жизнь его, окажется, что онъ со всѣхъ сторонъ опутанъ безчисленными обязательствами, между которыми не только нѣтъ мѣста правилу – жить только для удовольствій, напротивъ, это правило представляется началомъ противуестественвымъ и неразумнымъ. Является человѣкъ въ міръ. На первый разъ, правда, онъ на нѣсколько времени становится какъ-будто центромъ, къ которому тяготѣютъ и попеченія отца, и любовь матери, и ласки всѣхъ. Но не въ это ли только время усвояется ему такое преимущество? И то – не по влеченію ли только инстинкта, не по естественному ли побужденію, изъ соучастія къ безпомощному состоянію младенца, отецъ и мать сосредоточиваютъ на колыбели его все свое вниманіе, всю любовь? По крайней мѣрѣ, трудно представить, чтобы все это дѣлалось въ мысли о правахъ младенца на ласку отца и матери, на покой и удовольствія въ жизни. Едва только начинаютъ въ немъ проявляться человѣческія свойства, смыслъ, воля, условія уже перемѣняются: надъ нимъ возникаетъ власть родительская; въ немъ пробуждается довѣріе и послушаніе къ родителямъ. Въ немъ, говорю, пробуждается: какой въ этомъ случаѣ, на первомъ шагу нравственной жизни, даетъ намъ прекрасный урокъ сама природа, поставляя дитя во всестороннюю зависимость отъ родителей, безъ помощи которыхъ это дитя не сдѣлало бы никакого успѣха ни въ жизни умственной, ни въ живим нравственной! И мы, чѣмъ бы мы сочли дитя, еслибъ оно имѣло дерзость – требовать только угожденій отъ родителей и не считало повиновенія единственнымъ началомъ своей жизни? Пусть же припомнятъ это тѣ, которые думаютъ брать свою жизнь въ свои руки и обращать ее только въ свое удовольствіе... Но пойдемъ дальше. По началу поклонниковъ своекорыстныхъ радостей жизни, чѣмъ больше приходитъ человѣкъ въ сознаніе, тѣмъ больше пріобрѣтаетъ правъ надъ своею жизнію, въ которой долженъ искать счастія... Такъ ли на дѣлѣ? А куда же дѣлись права, священныя и неприкосновенныя права надъ нимъ родителей? Не должна ли принадлежать имъ хотя какою-нибудь частію жизнь, которую они ему дали, сохранили, направили и, можетъ быть, только молитвами своего родительскаго сердца поддерживаютъ? Какимъ образомъ могли бы быть забыты права общества и управляющей имъ Власти, которыя принимаютъ насъ подъ свой кровъ и, давая намъ средства къ жизни и дѣятельности, должны требовать съ нашей стороны того или другаго рода дѣятельности въ подчненіи общему порядку? Чѣмъ можно было бы оправдать забвеніе правъ св. Церкви Божіей, взявшей насъ подъ свое покровительство и руководство, и даровавшей намъ, подъ условіемъ нашей вѣрвости ея уставамъ, неоцѣнимыя преимущества благодатнаго обновленія и освященія? Возможно ли прейти безъ вниманія безчисленное множество лежащихъ на насъ обязательствъ въ отношеніи къ Богу, давшему намъ родителей и жизнь, отечество и призваніе въ жизни временной, Церковь и предназначеніе въ жизни вѣчной, – преднаписавшему намъ законы и правила, которыми объемлется вся наша дѣятельность, – даровавшему намъ всѣ средства къ пріобрѣтенію вѣчнаго блаженства – и въ нашихъ естественныхъ нравственныхъ силахъ, и еще болѣе въ силахъ благодатныхъ, подаваемыхъ намъ ради крестныхъ заслугъ нашего Искупителя, – положившему, наконецъ, день, въ который потребуетъ отъ насъ отчета во всей нашей жизни? О, другъ мой, другъ мой! Душа моя трепещетъ и за себя, и за тебя, неоцѣнимый для меня даръ любви Божіей, за который тоже я долженъ дать отвѣтъ Богу, какъ и ты за свою душу, искупленную цѣною крови Богочеловѣка. До мысли ли о своевольныхъ утѣхахъ въ нашей кратковременной жизни, когда на васъ лежатъ такія неотразимыя обязательства, одно другаго священнѣе, одно другаго драгоцѣннѣе? Далъ бы только Господь времени и силы выполнять долгъ! Есть добрыя дѣти, которыя цѣлую жизнь выплачиваютъ долгъ своимъ родителямъ. Есть добрые сыны отечества, у которыхъ минуты дня и ночи высчитаны для новыхъ и новыхъ услугъ отечеству: и они едва находятъ время исполнить все, что считали ли бы себя обязанными сдѣлатъ. Есть вѣрныя чада Церкви и слуги Бога, которые всецѣло всю жизнь свою отдаютъ подвигамъ благочестія: и имъ короткою кажется жизнь, время, какъ говорятъ они, пришельствія, для всѣхъ подвиговъ, какими желали бы они угодить Богу. А мы, думая нести въ одно время всѣ обязанности, хотимъ еще вычесть изъ жизни цѣлые дни для себя и своихъ удовольствій! Лукавая, неразумная, недостойная мысль! Да оградятъ отъ ней насъ съ тобою, возлюбленный мой, благодать Господня! Веселися, скажу я тебѣ, сынъ мой, словами Премудраго, веселися юноше, въ юности твоей, и да ублажить тя сердце твое во днѣхь юности твоея, и ходи въ путѣхь сердца твоею непороченъ и не въ видѣнію очію твоею: и разумѣй, яко о всѣхъ сихъ приведетъ тя Богъ на судъ.. И помяни Сотворшаго тя во днѣхь юности твоя, дондеже не пріидутъ дніе злобы твоея и приспѣютъ лѣта, вь нихже речеши: нѣсть ми въ нихь хотѣнія (Еккл. 11, 9. 12, 1).
Веселися юноше. Я за тѣмъ повторяю теперь эти слова Премудраго, чтобы ты не подумалъ, какъ очень часто думаютъ о совѣтахъ стариковъ молодые люди, будто я вдался въ крайность и предлагаю совѣтъ, имѣя въ виду только одну сторону предмета. Знаю, другъ мой, что Господь, не предназначивъ намъ радостей цѣлію нашей временной жизни, призвалъ насъ однакожъ къ жизни и не на горе. Я уже пожилъ на свѣтѣ, и на дѣлѣ видѣлъ, что и самое тяжкое горе, – даже горе, – на землѣ имѣетъ свои утѣшенія; что вмѣстѣ съ трудомъ, подается намъ все обильно и въ наслажденіе. И теперь хочу напомнить это тебѣ, чтобъ указать тебѣ истинный источникъ удовольствій жизни.
Не на высокія исключительно радости, доступныя только избраннымъ и составляющія награду ревностнѣйшихъ подвиговъ благочестія, укажу я тебѣ, хотя не могу умолчать и объ нихъ – вѣнцѣ счастія человѣческаго. Ужъ конечно, міръ съ своими добродѣтелями не дастъ такихъ утѣшеній, какія составляютъ блаженный удѣлъ людей, исключительно живущихъ для Бога и водворяющихъ въ себѣ, при помощи различныхъ подвиговъ и благодатнаго содѣйствія, непрестающую радость о Господѣ. Но и намъ, труженикамъ жизни, какъ много уготовано и предоставлено радостей чистыхъ и прочныхъ! Въ нѣкоторой мѣрѣ доступны и намъ радости духовныя, соотвѣтственно нашему духовному преуспѣянію. Что, на примѣръ, можетъ быть сладостнѣе молитвы, когда приносишь ее Богу отъ чистаго сердца, въ мирѣ совѣсти; а молитва, чистая и искренняя, и для насъ возможна, особенно подъ руководствомъ Церкви. Она даже есть долгъ нашъ; а духовная радость одинъ изъ ближайшихъ плодовъ ея: исполняй долгъ и будешь имѣть радость небесную. А дѣла человѣколюбія? А подвиги самоисправленія? Какъ много и они вмѣстѣ съ собою вносятъ въ нашу душу высокихъ утѣшеній! Но низойдемъ къ обычному порядку жизни: и здѣсь увидимъ тоже. Самыя обыкновенныя наши отношенія и занятія, если онѣ подчиняются требованіямъ правилъ Христіанскаго закона и выполняются нами добросовѣстно, сами въ себѣ заключаютъ неистощимый источникъ истиннымъ утѣшеній: надобно только умѣть воспользоваться этими утѣшеніями. Тягостенъ бываетъ трудъ отца, матери, воспитателя: но если онъ устроенъ по требованію закона Божія, имѣетъ опредѣленную цѣль, закономъ Божіимъ освящаемую, состоитъ въ терпѣливомъ употребленіи законныхъ же средствъ для этой цѣли, – какъ онъ облегчается, какъ онъ услаждается для труженика!. Не думай, чтобъ я имѣлъ здѣсь въ виду надежду на успѣхъ. Нѣтъ. Отними у такого отца само по себѣ драгоцѣнное утѣшеніе – видѣть какіе-нибудь успѣхи отъ своихъ внушеній и усилій: трудъ не потеряетъ отъ этого сладости для него. Есть у него совѣсть, которая одобритъ самыя намѣренія его; есть у него Богъ, Который поможетъ ему, Который во всякомъ случаѣ воздаетъ ему за самый трудъ, какъ за доброе дѣло; есть у него этотъ святой трудъ: – и этого уже для него довольно: въ самомъ трудѣ для него и цѣль жизни на извѣстное время, и утѣшеніе. Начни гоняться за удовольствіемъ отъ этого труда: и удовольствія не уловишь, и, можетъ быть, трудъ испортишь, или, по крайней мѣрѣ, разлюбишь. Неси добросовѣстно трудъ: радость придетъ съ нимъ вмѣстѣ. Такъ вѣдь и въ нашей жизни естественной. Каждая изъ потребностей тѣла имѣетъ свое значеніе въ цѣломъ составѣ нашей жизни; и съ удовлетвореніемъ каждой связано, по премудрымъ планамъ Провидѣиія, чувство удовольствія. Имѣй въ виду потребность и удовлетворяй ей въ мѣрѣ, сообразной съ ея предназначеніемъ: удовольствіе будетъ самымъ естественнымъ плодонъ этого удовлетворенія. Положишь это цѣлію жизни и, отдѣливъ частную потребность отъ общаго порядка жизни, усилишь и раздражишь ее больше мѣры: потерпитъ вся жизнь; а удовольствія какъ не бывало. Не привожу частныхъ примѣровъ: они у каждаго передъ глазами; стоитъ только присмотрѣться къ нашимъ обычнымъ занятіямъ, начиная хоть съ самой общей и повседневной вещи – употребленія пищи, и оканчивая благороднымъ призваніемъ не многихъ – умственными упражненіями. Такъ вотъ тебѣ, другъ мой, совѣтъ, наставленіе, прозьба, – назови, какъ знаешь и какъ хочешь, только знай, что предлагаетъ это тебѣ любовь, отца, желающаго тебѣ счастія въ жизни и опирающагося на живый опытъ своей жизни: будь вѣренъ всегда и во всемъ закону Божію, голосу совѣстя и разума, требованіямъ долга въ кругѣ жизни общественной и частной; дѣлай, какъ должно, все, къ чему обязанъ ты, какъ христіанинъ, сынъ отечества, членъ твоего семейства, въ разумномъ сознаніи цѣли, а не въ безсловесномъ стремленіи только къ личному самоуслажденію: тогда на дѣлѣ узнаешь ты, что такое счастіе въ жизни. Иначе, – молю Бога, чтобъ этого иначе не было, – иначе – ты недостойный человѣкъ, не вѣрный сынъ Отца небеснаго и св. Его Церкви, худой членъ общества, и прежде всего, самъ въ себѣ несчастнѣйшій изъ людей, – скажу даже больше, – несчастнѣйшее созданіе въ мірѣ: потому, что, вышедши изъ границъ долга и связанныхъ съ нимъ естественныхъ и законныхъ удовольствій, ты потеряешь даже ту долю удовольствій жизни, какая дана безсловеснымъ, не выступающимъ за предѣлы связующаго ихъ закона, внѣ которыхъ порядокъ жизни становится противуестественнымъ я ведетъ къ слѣдствіямъ – жалкимъ.
«Христіанское Чтеніе». 1853. Ч. 1. Мартъ. С. 233-246. Переп. въ: «Минуты уединенныхъ размышленій Христіанина». Соч. архим. Кирилла. СПб. 1856. С. 322-337; «Радость Христіанина». 1896. Кн. 9.
