Епископъ Іоаннъ (Соколовъ) – Бесѣда на утрени Великой пятницы, при чтеніи XII Евангелій.
Есть предметъ, братія мои, о которомъ и самому любвеобильному учителю говорить не отрадно, и самому суровому не легко. Таковы – дѣла человѣческія. Да не возглаголютъ уста мои дѣлъ человѣческихъ, сказалъ бы и я теперь, и мысль о нихъ скрылъ бы въ душѣ своей, чтобы горечи мысли и чувства не увеличивать еще горечью слова. Но въ виду страданій Спасителя можно ли не говорить о дѣлахъ человѣческихъ, которыя вызвали всю жестокость этихъ страданій? Можно ли молчать, когда надобно знать, что наше лѣнивое или робкое, или двусмысленное молчаніе только увеличивало бы эти страданія, какъ безъ сомнѣнія усиливало скорбь Святѣйшей души Богочеловѣка бѣгство ближайшихъ учениковъ Его, въ часы Его страданій, и отреченіе перваго изъ нихъ, Петра?
Итакъ, при тѣхъ нравственныхъ понятіяхъ нашего времени, о которыхъ мы говорили въ прошедшей бесѣдѣ, и которыя, какъ мы видѣли, далеко не проникнуты чистымъ, строгимъ духомъ истиннаго христіанства, что сказать о дѣлахъ? Каковы дѣла нашего времени? Таковы ли, что съ ними можно забыть или признать ненужною крестную жертву Спасителя? Не подивитесь, братія, и не посѣтуйте, если я на судъ нашихъ христіанскихъ дѣлъ призову не–христіанъ. Не новость я хочу сказать. Самъ Спаситель ставилъ языческій народъ Ниневіи судіею народа Божія. Вотъ мы проповѣдуемъ Евангеліе язычникамъ и магометанамъ. Тотъ изъ нихъ, кто не слишкомъ омраченъ предразсудками своей религіи и на столько развитъ, что можетъ судить здраво, тотъ не можетъ не признавать, и признаетъ, всю высоту и превосходство нашего христіанскаго нравственнаго ученія. Лучшіе изъ нихъ научаются изъ Евангелія цѣнить и чтить дивную личность нашего Спасителя. Оставался бы имъ одинъ шагъ къ христіанству: – они останавливаются. Они хотятъ видѣть, они спрашиваютъ насъ, какъ исполняется ученіе Христа въ нашей жизни? Такъ ли оно глубоко проникаетъ въ нашу душу и жизнь, какъ высоко свѣтитъ въ Евангеліи? «Покажите, говорятъ они намъ, вашу вѣру въ дѣлахъ вашихъ; покажите намъ ту чистоту сердца, ту правду, ту любовь, то милосердіе, то смиреніе, то миролюбіе, то самоотверженіе, словомъ тѣ высокія добродѣтели, которымъ такъ хорошо училъ вашъ Іисусъ; покажите тѣ совершенства, какихъ нѣтъ и не можетъ быть у язычниковъ и магометанъ; докажите у себя отсутствіе тѣхъ недостатковъ, страстей и пороковъ, какіе господствуютъ у нихъ. А вотъ мы видимъ у васъ все тоже, что и у насъ; но намъ простительно, потому что у насъ нѣтъ такого какъ у васъ ученія; ваше ученіе лучше нашего, но жизнь не лучше, а мы и предъ своимъ ученіемъ и передъ вами самими – не хуже васъ. А если бы мы и обратились въ христіанство, то въ сообществѣ вашемъ не сдѣлались ли бы подобными вамъ? И если мы не спасаемся въ своей религіи, то спасемся ли съ вами? Ясно, что ученіе и жизнь у васъ не одно и тоже, что Евангеліе не сильно въ васъ дѣйствуетъ: что же спасаетъ васъ самихъ»? – Что намъ сказать на все это? Неправда? Но дѣла говорятъ сами за себя, жизнь рѣшаетъ вопросы этого рода лучше всякихъ словъ. О братія мои только одинъ отвѣтъ есть у насъ всякому язычнику или магометанину, вопрошающему насъ о упованіи нашего спасенія; одна правда, которой они не понимаютъ, можетъ защитить насъ, одно дѣло восполняетъ всѣ недостатки нашихъ дѣлъ христіанскихъ – словомъ, одно есть ручательство за неизмѣнное дѣйствіе Евангелія въ христіанствѣ и за наше въ немъ спасеніе: искупительная жертва нашего Спасителя. Вотъ вѣчная грань между христіанствомъ и всякою другою религіею, каковы бы ни были сами христіане. Не будь этой грани, что было бы наше христіанство съ нашими дѣлами?
Что же дѣлаетъ наше время, когда само думаетъ уничтоножить эту грань, когда хочетъ сдѣлать безразличными, смѣшать всѣ религіи, и подъ видомъ уваженія къ свободѣ совѣсти и всякой религіи, желало бы только сложить съ христіанъ святое и благое иго христіанскихъ добродѣтелей? Увы, наше время дѣлаетъ тоже, что Іудеи, когда распяли Христа въ одномъ ряду съ разбойниками.
Если бы наше время страдало только недостатками, слабостями, несовершенствомъ въ христіанскихъ добродѣтеляхъ, еще можно бы не отчаяваться за него; еще пожалуй можно бы посмотрѣть на наше время, какъ на юность христіанскаго міра, юность просвѣщаемую науками, развиваемую всѣми средствами образованія, бойкую, но еще не твердую въ понятіяхъ и характерѣ, легкомысленную, легко всѣмъ увлекающуюся, но еще представляющую задатки всего лучшаго въ будущемъ. Снизойдемъ еще болѣе. О, если бы современный міръ оставался въ состояніи хотя только естественной добродѣтели, только бы не искаженной лживыми понятіями мнимой образованности и не правильнаго развитія общественности, только бы – не опороченной неестественною порчею нравовъ! Что это я говорю? Я кажется наконецъ выражаю желаніе, чтобы наше христіанство походило хотя только на доброе язычество; я какъ будто сомнѣваюсь въ самомъ существованіи христіанства въ наше время? О братія мои, я не повторяю теперь словъ Божественнаго Откровенія, которое предвѣщаетъ намъ въ послѣднія времена ослабленіе въ мірѣ христіанства до такой степени, что явно будетъ въ нихъ возвращеніе ко временамъ язычества: не повторяю потому, что не знаю, послѣднее ли нынѣ время, или будетъ еще хуже. Но пусть соберутся теперь всѣ мудрецы вѣка, оптимисти, прогрессисты, всѣ болѣе вѣрующіе въ человѣчество, чѣмъ въ Бога, и пусть докажутъ намъ и всѣмъ имѣющимъ очи видѣти и умъ разумѣть, что мы не видимъ, не слышимъ, не знаемъ, не понимаемъ того, что дѣлается нынѣ въ мірѣ, что мы смотримъ на него неправильно, не съ надлежащей точки зрѣнія; иначе и яснѣе сказать – пусть убѣдятъ насъ, что видимое нами въ мірѣ беззаконіе есть законность, безсовѣстность – совѣстливость, вопіющая неправда – справедливость, эгоизмъ – самоотверженіе, жестокосердіе – любовь, низость и безчестіе – благородство и честность, развратъ – цѣломудріе, распущенность нравовъ въ семейной и общественной жизни – скромность и благоприличіе; – словомъ, пусть докажутъ, что зло есть добро, порокъ – добродѣтель, полная безнравственность – чистая нравственность. Есть ли такая свѣтлая точка зрѣнія, съ которой все это именно такъ представляется? Увы! Даже не представляется. Всѣ ухищренія современной образованности, все искуство вѣка направляется нынѣ уже не къ тому, чтобы прикрыть безобразіе нравственной жизни, а напротивъ, чтобъ разукрасить, не скрывая его, чтобъ сдѣлать порокъ болѣе привлекательнымъ для глазъ, для чувства, для воображенія; и всякое зло, всякая мерзость, является незастѣнчиво, во очію всѣхъ и каждаго, во всей наготѣ, во при всемъ своемъ отвратительномъ видѣ, даже съ нахальствомъ, даже съ самохвальствомъ. Можно ли идти далѣе? Нельзя, отвѣчаетъ чистое христіанское чувство; можно, отвѣчаетъ духъ времени: можно напримѣръ явное и самое тяжкое преступленіе обезгинить состояніемъ духа преступника; можно предоставить ему самому защищать себя откровеннымъ заявленіемъ, что онъ преступленіе по своему разуму и совѣсти не признаетъ преступленіемъ; можно гласно защищать его мнѣніемъ, что и другой на его мѣстѣ сдѣлалъ бы тоже самое. И это даже называется уваженіемъ къ свободѣ убѣжденій и къ праву защиты. Давольно! Право можно подумать что міръ какъ будто наконецъ отчаявается за самаго себя, какъ будто уже самъ не надѣется и не желаетъ себѣ ничего лучшаго. Или я преувеличиваю? Нѣтъ, я сокращаю. Да и вообще, какое можетъ быть преувеличеніе въ нашихъ взглядахъ и сужденіяхъ здѣсь, на этомъ священномъ мѣстѣ, въ отношеніи къ міру, которые впрочемъ и не наши собственные, а даны намъ отъ Того, Кто выше насъ и лучше насъ знаетъ и видитъ все, какое говорю тутъ преувеличеніе, когда предъ Его взоромъ и то, что есть болѣе чистаго въ человѣкѣ, оказывается нечистотою?
И не смотря или даже смотря на все это, еще мечтаетъ современный человѣкъ, что все это зло можетъ разрѣшиться само собою, безъ особенно–тяжкихъ послѣдствій для человѣчества, что міръ собственною волею и силою и своими средствами можетъ возродиться и обновиться къ лучшему, что нѣтъ нужды предполагать особенной какой-либо жертвы для его очищенія! Нѣтъ; вотъ лучше о чемъ надобно подумать: какая жертва могла бы быть достаточною и для сохраненія міра при такомъ злѣ, и для удовлетворенія за него правосудія небеснаго? Можетъ ли быть найдена, или только предположена такая жертва въ самомъ человѣчествѣ? Одна только жертва могла бы соотвѣтствовать всей великости зла: жертва огня всесокрушающаго; но это было бы погибель міра, а не сохраненіе, не возрожденіе его; это будетъ при концѣ міра, когда уже не останется созрѣвшему и перезрѣвшему злу никакой надежды спасенія. Нынѣ же только при взглядѣ на крестъ Спасителя и всѣ Его страданія можно признать, и отъ всей глубины человѣческаго ума и сердца надобно исповѣдать, какъ велико должно быть зло міра, которое могло потребовать такой Великой Жертвы, и какъ истинно, что только такая жертва, какъ Христова, могла удовлетворить и правосудію Божескому и спасенію погибающаго въ злѣ человѣчества.
Въ Каѳедральномъ Соборѣ, въ послѣдніе дни великаго поста 1868 г.
«Смоленскія Епархіальныя Вѣдомости». 1869. № 6. Отд. Неофф. С. 213-219. Помѣщено: «Бесѣды, поученія и рѣчи Іоанна Епископа Смоленскаго». Изд. 2-е. Смоленскъ 1876. С. 151-157.
