Архимандритъ Антонинъ (Капустинъ) – Слово по прочтеніи Великаго канона.
Съ поспѣшествующей Божіею помощію мы выслушали весь великій покаянный канонъ. «Великимъ» онъ названъ потому, что далеко превосходитъ количествомъ своихъ пѣсненныхъ сложеній всѣ, однородныя ему, пѣсни церковныя, – «покаяннымъ» оттого, что весь онъ, какъ бы отъ слова до слова, проникнутъ покаяніемъ, говоритъ о немъ, направляетъ и располагаетъ къ нему, предначиная собою достолѣпно Великій Постъ, зовомый на языкѣ св. Церкви «проповѣдникомъ покаянія». О чемъ только не говорилось и не слышалось въ Великомъ канонѣ? Какой рядъ и подборъ именъ, лицъ, вещей, мѣстъ, обстоятельствъ, – предметовъ и всѣмъ извѣстныхъ и мало кому знаемыхъ! Какія нежданныя и разительныя сближенія, сопоставленія, соображенія, выводы и заключенія, подсказанныя одною и той же руководящею мыслею покаянной! Не обинуясь могли бы мы назвать въ свою очередь и творца его великимъ, по крайней мѣрѣ глубокимъ знатокомъ кающагося сердца. Да будетъ сказано ему сіе въ его всемірное прославленіе.
Припомните, какъ начинаетъ онъ плачевную пѣснь свою: откуду начну плаками. А мы, прежде всего, откуда начнемъ ублажать себя, христолюбивые соотечественники, за то, что находимся, и слушаемъ подобное великое пѣснословіе, въ мѣстахъ столько близкихъ ко всему, о чемъ намъ говорилось въ истекшіе четыре дня. Если не всѣ библейскія сказанія относятся прямо къ св. землѣ, то всѣ они завершаются ею, вѣнчаются ея Іерусалимомъ, въ которомъ по милости Божіей, мы временно пребываемъ теперь. Есть большая разница, и несомнѣнная выгода, въ семъ положеніи нашемъ. Яснѣе видимъ здѣсь, живѣе чувствуемъ, отчетливѣе представляемъ, легче разумѣваемъ и глубже напечатлѣваемъ въ себѣ тѣ предметы, о которыхъ говорилось въ назиданіе наше съ священнаго мѣста сего, чѣмъ это могли бы сдѣлать тамъ вдали у себя. Возблагодаримъ же Бога за это преимущество, и начнемъ не только плакать, подобно пѣснописцу, но и брать у него уроки въ настоящія минуты, столько располагающія къ богомыслію, – уроки напрашивающіеся, множайшіе, несочтомые. Откуду, съ чего начнемъ? Начнемъ съ начала, съ Адама, и если въ немъ, какъ въ зародышѣ, окажется скрытно таящимся все, что съ теченіе вѣковъ составляло потомъ только его естественное развитіе, его продолженіе, то не поскорбимъ, если имъ однимъ и окончимъ свой урокъ покаянія, прибавимъ: тоже – великаго ради величія, дней, въ которые вступаемъ. Итакъ...
1. Первозданнаго Адама преступленію поревновавъ... начинаетъ свою всечеловѣческую жалобу пѣснописецъ. Но всякому преступленію предшествуетъ не отступленіе, правильное или законное ступаніе, поведеніе; было оно и у первозданнаго. Не вышелъ же онъ изъ рукъ творческихъ преступникомъ, какимъ встрѣчаетъ его Великій канонъ. Преступленіе его случилось, произошло, породилось и указываетъ собою на время, бывшее до него. Сіе то время заботливому искателю покаянія и представляется достойнымъ тщательнаго изученія, какъ основа, на которой явилась вся грѣховная ткань, окутавшая собою родъ человѣческій. Началось, оно моментомъ, въ который Господь Богъ, персть вземъ отъ земли вдунулъ въ нее дыханіе жизни. Моментъ не вообразимый для насъ. Онъ могъ бы повториться только съ младенцемъ, исшедшимъ изъ чрева матерняго, и одареннымъ всѣми мыслительными способностями! Все, что увидѣлъ, услышалъ и возчувствовалъ въ себѣ и кругомъ себя первозданный, должно было поочередно приковывать къ себѣ его пытливое вниманіе, наводить его на размышленія, вести его отъ малаго къ великому, отъ близкаго къ отдаленному, отъ частнаго къ общему, отъ зримаго къ невидимому, и все – наполнять душу его благимъ сознаніемъ своего отдѣльнаго, независимаго, разумнаго бытія.
На сей точкѣ представленія нашего о первозданномъ Адамѣ, мы – призываемое къ покаянію его потомство и наслѣдіе – чему бы могли поучиться у него? Отвѣчаемъ: правильному сознанію своего человѣческаго положенія въ природѣ, или, что тоже, въ цѣлокупности всего существующаго. Мы призваны – своимъ образомъ и подобіемъ Божіимъ быть созерцателями, испытателями, цѣнителями и, въ своей мѣрѣ, распорядителями всего, сущаго на землѣ, упредившаго наше появленіе на ней. Таковы ли мы? Далеко нѣтъ. Возмемъ примѣръ: при видѣ прозябающей изъ дола земнаго былинки, распускающейся неописанной красоты цвѣткомъ, – при взглядѣ на безчисленные роды, виды, разряды, степени, формы животной жизни, окружающей насъ отовсюду, – при такомъ или другомъ воздѣйствіи на насъ великихъ міровыхъ силъ, и пр., думаемъ ли мы обо всемъ зтомъ, какъ призванные думать, какъ люди, преемственно носящіе въ себѣ все то же живительное дыханіе Божіе? Нѣтъ! Далеко нѣтъ! Вотъ, значитъ, уже и есть, въ чемъ покаяться и исправиться намъ!
2. Отъ всякаго древа, еже въ Раи снѣдію снѣси: отъ древа же, еже разумѣти доброе и лукавое, не снѣсте отъ него... Состояніе, въ которомъ находился Адамъ, слушая сію первую заповѣдь Создателя созданію, мы уже менѣе затруднимся представить себѣ, исключая способа, какимъ она была передана ему, навсегда остающагося скрытымъ отъ насъ. Слово Божіе не говоритъ, какъ отнесся къ ней первоначально Адамъ. Всякаго рода древъ снѣдобныхъ было множество въ Раю, и не для чего было ему простирать руку къ запретному плоду. Да и снѣдь ли одна могла занимать его? Было въ чемъ упражнять ему свои тѣлесныя и духовныя силы кромѣ питанія. А если присоединить еще къ заповѣди угрозу смерти (въ онъ же день аще снѣсте, смертію умрете) за легко избѣжимое невоздержаніе, то и подавно не могло быть мѣста преступному ослушанію въ первомъ и – увы! – единственномъ блаженномъ обитателѣ Рая Божія.
Τо ли, кающіеся слушатели, бываетъ у насъ? Множество заповѣдей, одна другую поддерживающихъ во имя общаго имъ божественнаго происхожденія, нравственнаго совершенства, здраваго смысла, гражданскаго устройства, домашняго порядка и личнаго счастія нашего, не дѣлаются ли для насъ зачастую одною невыносимою тяготою, напрасною обузою, не выставляются ли какъ насиліе, несправедливость, попраніе правъ свободнаго существа, уничиженіе человѣческаго достоинства, и затѣмъ не нарушаются ли спокойною, и даже подстрекающею на то, совѣстію, и притомъ не во имя нужды или пользы, а только потому, что онѣ не отъ насъ идутъ? Смертію умрете, грозитъ намъ нарушаемая заповѣдь. Конечно, передъ такою угрозою готовъ поступиться своимъ безстрашіемъ или бездушіемъ преступникъ. Но это ли вынужденное, лицемѣрное уваженіе къ заповѣди считать добрымъ дѣломъ, въ которомъ нѣтъ повода раскаяваться? А что сказать еще о томъ, нерѣдкомъ въ наше время, явленіи равнодушія къ жизни, которому не страшна никакая угроза, ни смертная, ни – добавимъ – посмертная?
3. Адаму же не обрѣтеся помощникъ, подобный ему... Съ сего момента начинаетъ двоиться или, какъ говорится, усложняться положеніе первозданнаго, какъ существа, созданнаго въ образъ Божій. Бытописаніе представляетъ намъ дѣло предъустроеннымъ самимъ Богомъ. При обозрѣніи всего множества животныхъ безсловесныхъ, чередующихся Божіимъ маніемъ передъ Адамомъ, ему естественно было почувствовать свое одиночество между ними, и не одиночество только, а и безпомощность, безсовѣтность. Не оказалось никого подобнаго ему! Сей подобный явился, и приведенъ былъ къ Адаму въ образѣ такого же человѣка, какъ онъ самъ. Стало двое первозданныхъ, – два, во всемъ одинаковыя существа, смыслящія и понимающія другъ друга. Адамъ, увидѣвъ самого себя въ другомъ, отдѣльномъ, живомъ образѣ, воскликнулъ: се кость отъ костей мотъ и плоть отъ плоти моея...
Можно ли скрыть, что въ потомствѣ Адама искаженіе брачнаго состоянія есть явленіе, почти обыденное, въ быту нашемъ во всѣхъ слояхъ современнаго общества? О существѣ подобномъ, указываемомъ райскими преданіями о супружествѣ, рѣдко кто помышляетъ теперь. Подобное замѣняется или равноправнымъ или подневольнымъ. Съ другой стороны, вмѣсто чистой любви, не слышится ли чаще одно деспотическое: моя, – безсердечное и презрительное, приравнивающее человѣка къ бездушной вещи? Есть, значитъ, въ чемъ вѣку нашему отъ имени Адама можно совѣтовать покаяніе.
4. И бысть оба нага Адамъ же и жена его, и не стыдястася. Бытописаніе, не многословное вообще, съ укороченной сдержанностію сообщаетъ о семъ обстоятельствѣ, идущемъ въ разрѣзъ съ повсюднымъ явленіемъ половой стыдливости, составляющимъ нерѣшимую задачу для науки о душѣ. Судя потому же бытописанію, стыдливость у первой четы изъ рода нашего явилась уже послѣ нарушенія ею Божественной заповѣди о вкушеніи непозволеннаго плода, и именно вслѣдствіи сего нарушенія. Великій канонъ, какъ и Слово Божіе, обходитъ предметъ, неподдающійся объясненію. Воззрѣхъ на садовную красоту, и прельстихся умомъ: и оттуду лежу нагъ, и срамлюся. Только говоритъ учитель покаянія, но отъ садовной красоты, хотя бы и прельстившей умъ, далекъ переходъ къ сознанію наготы и къ стыду ради ея.
Братія и сестры! Необъяснимое для науки объясняютъ малыя дѣти, не знающія грѣха, и не признающія стыда. Грѣхъ и стыдъ такимъ образомъ идутъ объ руку другъ съ другомъ. Не будь грѣха, не было бы и стыда. Стыдъ есть защитникъ отъ грѣха. Грѣхъ есть нагота души, которой не прикроешь никакой одеждой. Онъ, а не тѣло, по слову Господнему, сквернитъ человѣка. Нагота тѣла не говоритъ ни о какой постыдной сквернѣ его. Для цѣломудреннаго взора всѣ части бѣднаго, бреннаго состава нашего равно честны, равно почтенны, равно святы – не усомнимся назвать ихъ такъ, припоминая слово апостола, что онѣ суть члены Христовы.
5. И видѣ жена, яко добро древо въ снѣдь, и яко угодно очима видѣти и красно есть еже разумѣти: и вземше отъ плода его, яде: и даде мужу своему, и ядоста. Преступленіе первозданнаго такимъ образомъ совершилось! Удержимся отъ богословскаго совопросничества отчего, да какъ, да почему случилось такъ? Да гдѣ же предохраняющій образъ Божій, да гдѣ же самъ Богъ, попустившій быть преступленію? и пр. Будемъ слѣдить за ходомъ горестнаго искушенія, въ которое впала жена, и увлекла къ такому же паденію мужа. О, женское естество! Сколько жалобъ, укоровъ, наговоровъ слышится на него отъ перваго появленія его на землѣ до вѣроятной безконечности въ будущемъ! Увы мнѣ, окаянная душе! что уподобилася ecи первѣй Евѣ? вторитъ общему порицательному отзыву и Великій канонъ. И видѣла она злѣ, и уязвилась горцѣ, и коснулась (конечно необдуманно), и вкусила дерзостно снѣди безсловесныя, то-есть сама сошла въ рядъ безсловесныхъ. Поистинѣ горестно такое безотрадное заключеніе о послѣднемъ, и потому самому какъ-бы наилучшемъ, созданіи Божіемъ, въ которомъ вложенъ, тоже творческій – въ своей мѣрѣ и степени, ключъ размноженія человѣчества, – на которомъ лежитъ вся тягота нашей многозагадочной жизни, – къ которому естественно влечется первозданная половина рода нашего, какъ къ источнику утѣшенія, ободренія, успокоенія, – крайняго блага, могущаго замѣнить собою весь міръ! Не защищать мы этимъ хотимъ первую (а за нею и всякую другую) Еву, а оплакивать вмѣстѣ съ нею ту легкость, ту податливость ея на представляющіяся искушенія. Сама будучи и добра, и угодна, и красна, она своею мѣрою мѣритъ и окружающій ее порядокъ вещей, и – горько заблуждается, но мало того, что заблуждается, а еще и вводитъ въ заблужденіе того, кому должна служить предостереженіемъ отъ зла. Какъ легко ей было склонить слухъ свой къ такому странному, больше дикому, но прикрытому сочувствіемъ, навѣту: вѣдяше бо Богъ, яко въ онъ же день снѣсте отъ него (древа), отверзутся очи ваши, и будете яко Бози, вѣдяще доброе и лукавое. Не вѣдѣвшая лукаваго повѣрила лукавому, въ свою очередь, сочувственно отнеслась къ словамъ его. Что ей оставалось дѣлать? Оставалось бы пойти и объявить мужу объ искусительномъ разговорѣ. Вторая и десятая Ева, можетъ быть, такъ бы и сдѣлала, но первая, не имѣвшая ихъ горькой опытности, поспѣшила стать яко Бози, и вкусила дерзостно.
Братія, вѣдающіе доброе и лукавое, дѣло говоритъ само за себя, и излишне пополнять его какимъ-нибудь еще назиданіемъ. Не сомнѣваемся, что первая преступница была и первая кающаяся, хотя, по тому же свидѣтельству бытописанія, она вмѣсто настоящаго безотвѣтнаго раскаянія, столько извѣстнаго у насъ и между нами, сдѣлала попытку сложить вину свою на другаго, а именно на змія-искусителя. И это такъ сказать естественно было сдѣлать ей – по ея неискуству въ грѣхопаденіяхъ. Что бы мы сдѣлали на ея мѣстѣ? Самое большее, чего можно бояться отъ насъ въ подобныхъ обстоятельствахъ, это кощунственное подсмѣиваніе надъ переданнымъ въ словѣ Божіемъ искушеніемъ разумнаго человѣка отъ безсмысленнаго гада. Изъ любви и жалости къ проматери нашей остережемся отъ сего.
6. И рече Адамъ: жена, юже далъ ecи со мною, та ми даде отъ древа, и ядохъ. Замѣчаете ли разницу въ отвѣтѣ мужа и жены! Онъ не говоритъ уже о прельщеніи со стороны другаго кого, извиняющемъ хотя нѣсколько его проступокъ. Для него достаточно было, чтобы жена, или другой кто, сорвали запрещенный плодъ, и подали ему. Вѣдь онъ самъ не касался древа, не простиралъ къ нему руки, не рвалъ плода. О братія боголюбцы! не чуется ли въ такомъ отвѣтчикѣ какъ бы кто-то изъ насъ самихъ? Когда попался въ бѣдѣ, то надобно какъ-нибудь извернуться, – недомолвкой, утайкой, перестановкой и всякой другой уловкой. Но и сего мало было первозданному грѣшнику, очевидно, и не помышлявшему при допросѣ о раскаяніи. Жена, юже далъ ecи... говоритъ онъ. Если женино преступленіе учительная книга называетъ дерзостію, то какъ наименовать достойно этотъ прямой укоръ Богу, эту отсылку обвиненія къ самому Обвинителю? Ты самъ мнѣ далъ ее, ты и виноватъ въ томъ, что она сдѣлала! Не страшно ли подумать, что это говоритъ одинъ изъ бѣднаго рода нашего, самъ злополучный родоначальникъ. Но, о лукавство сердца человѣческаго! Страшно, когда дѣло идетъ о другомъ, а не обо мнѣ. Не такъ ли бываетъ большей частію кругомъ и около насъ, какъ говорится? Намѣренно или несознательно, мы готовы винить во всѣхъ своихъ недостаткахъ, ошибкахъ, вообще – дѣлахъ, иногда самыхъ постыдныхъ, божественный вседѣйствующій Промыслъ, ссылаясь при этомъ хуже, чѣмъ Адамъ, на собственное свидѣтельство Бога о Его участіи въ дѣлахъ нашихъ.
Что же, братія поклонники! ужели родъ нашъ, родъ Адамовъ, шедшій по стопамъ перваго человѣка, безнадежно худъ, до конца испорченъ, во вѣки неисправимъ? Избранный народъ Божій въ теченіе многихъ вѣковъ утѣшаемъ былъ обѣтованіемъ свѣтлыхъ и прерадостныхъ дней въ отдаленномъ будущемъ. Язычество, не сущее отъ двора Господня мечтало въ свое время о возвращеніи «золотаго вѣка». Были ли это напрасныя самообольщенія? По милости Творца и Зиждителя нашего, нѣтъ! первозданнаго Адама замѣнилъ, замѣстилъ съ неизмѣримымъ избыткомъ вторый Адамъ, человѣкъ Христосъ Іисусъ, возстановившій, исправившій, обожившій въ лицѣ Своемъ все человѣчество. Великій канонъ преисполненъ всякаго рода ублаженіями Его богочеловѣчества. А Ева? Да утѣшится приснопамятная матерь земнородныхъ, благихъ и злыхъ, Каиновъ и Авелей, Сауловъ и Давидовъ, Иродовъ и Іоанновъ, ненагляднымъ для всего человѣчества ликомъ честнѣйшей херувимъ и славнѣйшей безъ сравненія серафимъ, своей дщери Богоневѣстной, коея по всей вселенной неумолчно славится и поется безсѣменнаго зачатія рождество несказанное. Аминь.
Произнесено въ Іерусалимѣ предъ поклонниками св. мѣстъ.
А. А.
«Душеполезное Чтеніе». 1893. Ч. 1. Кн. 3 (Мартъ). С. 386-393. Отд. отт. М. 1893.
