Архимандритъ Антоній (Храповицкій) - Какъ относится служеніе общественному благу къ заботѣ о спасеніи своей собственной души?

Статья написана была Архим. Антонием когда Ему было всего 29 лет возраста. - Ред.

Письмо въ редакцію.

Слѣдя за поднимающимися въ русскомъ обществѣ религіозны­ми спорами, я съ грустью убѣждался каждый разъ, что главною причиною враждебнаго настроенія противъ церкви со стороны мыслителей-раціоналистовъ бываетъ незнаніе церковнаго ученія, сужденіе о немъ по свѣтскимъ предразсудкамъ, а не по словамъ св. Писанія и св. Преданія. Подобное же явленіе лежитъ въ осно­ваніи и тѣхъ споровъ, когда обѣ стороны мнятъ себя на чисто церковной почвѣ: или одна изъ нихъ, или обѣ заблуждаются въ этомъ своемъ мнѣніи.

Цѣль настоящей статьи – выяснить понятіе о спасеніи по источ­никамъ Божественнаго Откровенія и оцѣнить съ точки зрѣнія послѣдняго наше свѣтское пониманіе этой религіозной идеи.

Православная вѣра всегда будетъ имѣть враговъ (I Іоан. 4.6), но на насъ будетъ отвѣтъ за враговъ по недоразумѣнію, за тѣхъ, которые уклоняются отъ нея только потому, что не знаютъ ея истиннаго ученія, а слышатъ о немъ отъ непонимающихъ его литераторовъ, воспитанныхъ на свѣтскихъ сословныхъ предраз­судкахъ. Сознательно отвергать раскрытое ясно ученіе вѣры мо­жетъ только сознательный ненавистникъ всякаго добра и свѣта (Іоан. 3.19-21): Содому и Гоморрѣ будетъ отраднѣе въ день суда, чѣмъ такому человѣку (Матѳ. 10.15). Къ счастью, но отчасти и къ стыду нашему, большинство нашихъ невѣрующихъ не вѣру­ютъ по недоразумѣнію. Я прошу редакцію дать мѣсто одной по­пыткѣ къ разъясненію нѣкоторыхъ подобныхъ недоразумѣній. Архимандритъ Антоній. 19 января 1892 г.

I.

Значеніе этого, повидимому, слишкомъ простого вопроса выясняется изъ поднятаго въ Психологическомъ Обществѣ уже годъ тому назадъ литературнаго спора о томъ, что должно быть главнѣйшей цѣлью нашей жизни – личное спа­сеніе, или общественное благо? Извѣстный Вл. С. Соловьевъ стоитъ за послѣдній отвѣтъ, а его противники, публицисты „Московскихъ Вѣдомостей” за первый. Споръ этотъ впро­чемъ не новый. Въ общественномъ сознаніи обѣ названныя идеи давно представляются во взаимной враждѣ, хотя съ нѣсколько иныхъ точекъ зрѣнія. Литература, да и жизнен­ная практика, особенно учащагося поколѣнія, выставляетъ предлогъ служенія обществу, какъ лучшее извиненіе своего религіознаго индифферентизма; ими же оправдываются и прямыя сдѣлки съ христіанскою совѣстью, какъ въ личной жизни, такъ и въ общественной, наприм., педагогической. Съ другой стороны подъ предлогомъ спасенія души люди оправдываютъ и лѣность мысли, не хотящей знакомиться съ врагами вѣры и сознательно ихъ побѣждать, и апатію воли, отказывающейся стоять за правду Божію предъ че­ловѣки (Мѳ. 10.32). Новость теперешней постановки во­проса заключается собственно въ томъ, что онъ перене­сенъ на почву религіозную, и оба противоположныя рѣше­нія стараются обосновать себя на почвѣ Откровенія, тогда какъ прежніе поборники общественнаго блага осуждали не только личный аскетизмъ, но и вообще стояли за незави­симую мораль и противъ религіозной. Къ твердому и ясно­му отвѣту на поставленный вопросъ наше вѣрующее обще­ство, увы, не подготовлено, что, конечно, весьма печально, ибо знать его было бы гораздо существеннѣе съ религіоз­ной точки зрѣнія, нежели умѣть перечислить наизусть двѣ­надцать Малыхъ Пророковъ или сказать хронологію Вселен­скихъ Соборовъ, за что могутъ взяться многіе, даже изъ свѣтской среды вѣрующихъ.

Въ чемъ же затрудненіе современнаго вопроса? Да въ томъ, конечно, что религія любви, повидимому, не могла бы давать убѣжища для отрекающагося отъ служенія обще­ственному благу, а съ другой стороны всѣ пожившіе на свѣтѣ видятъ, что всякое общественное положеніе въ усло­віяхъ современной жизни побуждаетъ человѣка на постояныя сдѣлки совѣсти, на хитрости и угодничество самолю­біямъ, такъ что люди съ особенно чуткою и религіозною совѣстью не могутъ оставаться въ качествѣ общественныхъ дѣятелей и, удалившись отъ круговорота жизни, становят­ся, повидимому, совершенно равнодушны къ послѣднему, жи­вутъ, повидимому, только личною жизнію. Неужели они дѣйствительно теряютъ любовь къ ближнимъ? Неужели хри­стіанская религіозность является какъ бы враждебною для любви? Одинъ изъ участниковъ московской полемики, прав­да, попытался примирить обѣ цѣли жизни, признавъ, что хотя побужденіемъ къ религіозности является вовсе не лю­бовь, но эгоистическій страхъ загробнаго воздаянія, но по скольку этотъ страхъ необходимо побуждаетъ человѣка къ исполненію води Божіей, по стольку и научаетъ его благотворить, даже жертвовать собою. Подобное предста­вленіе дѣла, конечно, только обличаетъ несостоятельность на­шихъ понятій о христіанской жизни, ибо страхъ можетъ побудить человѣка лишь къ внѣшнимъ поступкамъ, но ни­какъ не къ любви, какъ чувству, которое требуется Откро­веніемъ (I Кор. 13). Изъ страха за себя я никогда никого полюбить не могу. Впрочемъ, наши публицисты и не отреп­лись бы, что они могутъ признать только „холодно-хри­стіанскую" (?) любовь[1], т.-е. вовсе не любовь, а само­ограниченіе внѣшнее во имя долга.

Вообще же весь этотъ споръ показываетъ со всею ясностью, какъ оскудѣло наше разумѣніе слова Божія, такъ какъ по­слѣднее совершенно не допускаетъ раздѣленія между обще­ственнымъ благомъ и тѣмъ личнымъ внутреннимъ самоусовершенствованіемъ человѣка, къ которому сводятъ понятіе спасенія души.

II.

Вотъ изреченія, изъ коихъ видно, что лишь то дѣло мо­жетъ принести благо обществу, которое вытекаетъ изъ христіански-чистаго настроенія души; безъ послѣдняго пер­вое невозможно. „Можетъ-ли Еѳіоплянинъ перемѣнить кожу свою или барсъ пятна свои? спрашиваетъ пророкъ: такъ и вы можете-ли дѣлать доброе, привыкши дѣлать злое?” (Іер. 13.23). „Порожденія ехидны, такъ укоряетъ Господь Фари­сеевъ; какъ вы можете говорить доброе, будучи злы? Ибо отъ избытка сердца говорятъ уста. Добрый человѣкъ изъ добраго сокровища выноситъ доброе; а злой человѣкъ изъ злого сокровища выноситъ злое” (Мѳ. 12. 34-36). Собираютъ-ли съ терновника виноградъ, или съ репейника смок­вы? спрашиваетъ Онъ въ другомъ мѣстѣ и заключаетъ: не можетъ дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые (Мѳ. 7. 16-19). Поэтому-то Господь называетъ тщетными миссіонерскіе труды злочестивыхъ книжниковъ: „Горе вамъ книжники и Фарисеи, ли­цемѣры, что обходите море и сушу, дабы обратить хоть одного, и когда это случится, дѣлаете его сыномъ геенны, вдвое худшимъ васъ” (Мѳ. 23.15). Плодоносною будетъ лишь та проповѣдь, учитель которой чрезъ исполненіе заповѣдей пребываетъ во Христѣ (Іоан. 15. 4), въ Его любви (10). Вотъ подлинныя слова Господа: „какъ вѣтвь не можетъ прино­сить плода сама собою, если не будетъ на лозѣ: такъ и вы, если не будете во Мнѣ”.

Изъ другихъ мѣстъ св. Писанія мы убѣждаемся, что су­ществуетъ и обратная зависимость между личнымъ внутрен­нимъ усовершенствованіемъ и дѣлами любви, такъ что и первое невозможно безъ второго. Извѣстны слова Апосто­ла, что „чистое и непорочное благочестіе предъ Богомъ и Отцомъ есть то, чтобы призирать вдовъ и сиротъ въ ихъ скорбяхъ и хранить себя неоскверненнымъ отъ міра” (Іак. 1.27; ср. 2.15,16). По слову другого Апостола чисто аскетическая добродѣтель, господство надъ чувственностью, зависитъ отъ дѣлъ духа, т. е. дѣлъ любви: „поступайте по духу и вы не будете исполнять вожделѣній плоти” (Гал. 5,16 и Рим. 8.13). Самъ Господь, когда обличалъ Фарисеевъ за ихъ обрядовую скрупулезность, опасавшуюся вездѣ не­чистоты, то указалъ истинный источникъ внутренняго очище­нія въ слѣдующихъ словахъ: „подавайте лучше милостыню изъ того, что у васъ есть, тогда все будетъ у васъ чисто” (Лк. 11.41). Спасеніе дому Закхееву было обѣщано послѣ его словъ: „се полъ имѣнія моего, Господи, дамъ нищимъ и аще кого чимъ обидѣхъ возвращу четверицею” (Лк. 19, 8).

Итакъ, нѣтъ спасенія безъ участія въ общественномъ благѣ, но и это участіе неосуществимо мѣрами внѣшними безъ про­никновенія его духовною силою христіанской любви. При всемъ томъ современная мысль раздробляетъ эти двѣ цѣли жизни: очевидно, что или спасеніе, или общественное благо понимается неправильно, не по разуму Божественнаго От­кровенія. Думаемъ, что спасеніе понимается ею узко, а об­щественное благо — прямо таки искусственно. Разумѣемъ, конечно, не всю современность, ибо мы отметаемъ возмож­ность хотя временнаго оскудѣнія церкви; разумѣемъ даже не всѣхъ представителей литературы (ибо напр. Достоев­скій представлялъ дѣло совершенно вѣрно и весьма отчет­ливо; см. „Братья Карамазовы"), но разумѣемъ представле­ніе обычное, ходячее.

Теперь и поведемъ рѣчь о томъ, какія же именно свое­образныя мысли о спасеніи и объ общественномъ благѣ могли быть причиною ихъ разрозненія у современныхъ пи­сателей того и другого направленія – общественнаго и лич­наго.

III.

Каковъ обычный типъ современнаго человѣка, заботяща­гося о спасеніи души, и къ какимъ дѣламъ побуждаетъ его эта забота? По большей части подъ такими людьми нашей литературѣ и нашему обществу извѣстны или отшельники, или живущіе въ мірѣ постники, посѣтители храмовъ Божі­ихъ, уединяющіеся отъ людей, чтенія мірскихъ книгъ и интереса общественными событіями. Послѣдній видъ спасающихся мірянъ далеко не есть свѣтлый, образъ древнихъ христіанъ, но типъ людей суровыхъ, безучастно-недружелюбныхъ. Если ихъ называютъ эгоистами, то. вполнѣ справедливо. Правда, они ставятъ себѣ рядъ серіозньгхъ и подчасъ тяжелыхъ ограниченій, не служатъ плоти и удовольствіямъ, но поступаться дозволенными себѣ правами они никогда не будутъ: напротивъ съ сильнымъ раздраженіемъ даютъ отпоръ вся­кому, кто бы на нихъ вздумалъ посягнуть. Правда, они часто не позволяютъ себѣ даже копить денегъ и не прочь жергтвовать на храмы или на бѣдныхъ, но это дѣлается на столько же холодно а по обязанности, что ихъ милостыня не утѣ­шаетъ, но угнетаетъ. Они избѣгаютъ пересудовъ, но въ ихъ неосужденіи ближняго словомъ вовсе не видно сострадательнаго къ нему участія, а лишь уклоненіе отъ словеснаго выраженія своей враждебной настроенности ради страха религіозной отвѣтственности. Присмотрѣвшись къ прочимъ добродѣтелямъ этихъ, людей, вы скоро замѣтите, что они держатся ихъ нехотя, даже съ ожесточеніемъ. Отсюда и объясняется ихъ мрачно-холодное настроеніе, ихъ совер­шенная неспособность исполнять заповѣдь Апостола еже радоватися о Господѣ (I Ѳесс. 5.16), ихъ несогласіе съ тѣмъ, что заповѣди Божія – заповѣди не тяжкія (I Іоан. 5.3), но иго благое и легкое бремя (Мѳ. II.30). Впрочемъ ихъ мрачное настроеніе вовсе не есть тотъ покаянный плачъ, который христіанину обязателенъ и вполнѣ совмѣщается съ жизнерадостнымъ прославленіемъ Господа, напр. у Григорія Богослова и Ефрема Сирина; нѣтъ, это мрачное недоволь­ство узника, лишеннаго возможности творить желаемое и принужденнаго ради страха творить нежелаемое. Ихъ всѣ симпатіи лежатъ въ чувственной жизни, ихъ духъ не соуслаждается закону Божію (Рим. 7. 22), и, конечно, очень не­многіе изъ нихъ остаются вѣрны своему долгу, но подобно древнимъ іудеямъ, не возмогая носить ига закона (Рим. 2. 17-25; Дѣян. 15.10), впадаютъ то въ чувственность, то въ невозможную горделивость и нетерпимость. Ради этого многіе считаютъ ихъ просто лицемѣрами, напр. Іоанна Гроз­наго. Но это несправедливо. Ихъ переходы отъ молитвъ къ оргіямъ вполнѣ понятны: сухая религія долга не даетъ силъ для борьбы съ чувственностью, даже и при аскетизмѣ внѣш­немъ; къ нимъ примѣнимо все, что говоритъ Ап. Павелъ о безсиліи Ветхаго Закона дать человѣку святость, ибо эти люди относятся къ закону Божію именно, какъ іудеи доблагодатные (Рим. 9. 31-33). Заботы ихъ о спасеніи души за гробомъ очень мало отличаются отъ заботы напр. о стяжа­ніи земного обогащенія и соединеннаго съ нимъ подавленія страстей въ торговцѣ или чиновникѣ, которыхъ этого рода забота точно такъ же заставляетъ смиряться, воздерживаться, неустанно трудиться, т.-е. быть внѣшнимъ аскетомъ. Разница только въ томъ, что описываемые религіозные подвижники добиваются услажденій, болѣе прочныхъ и долговременныхъ; въ существѣ они тотъ же себялюбивый эгоизмъ со всею его самозамкнутою исключительностью переносятъ въ міръ загробный, думая заработать себѣ вѣчную Жизнь лишь внѣш­ними подвигами или исполненіемъ внѣшнихъ отдѣльныхъ, прямо и опредѣленно выраженныхъ требованій закона, какъ чинов­ники исполненіемъ устава своей должности, но объ измѣненіи; самого содержанія своихъ чувствъ они заботятся не болѣе этихъ послѣднихъ. Къ такимъ людямъ, хотя бы и искрен­нимъ, примѣнимо выраженіе Апостола: „имѣющіе образъ благочестія, силы же его отвергшіеся” (2 Тим. 3.5). Характернымъ примѣромъ ихъ религіозныхъ воззрѣній могутъ служить весьма распространенныя въ церковной части на­шего общества „Письма Святогорца”. Въ нихъ авторъ го­воритъ противъ общественной дѣятельности монаховъ и прибавляетъ, что онъ почитаетъ совершенно неразумнымъ предпочесть спасеніе ближнихъ своему собственному, сколь­ко бы его ни укоряли за себялюбіе. Такимъ образомъ ав­торъ допускаетъ возможность самому лишиться спасенія за доставленіе его другимъ. Не ясно-ли, между тѣмъ, что если, бы онъ могъ кого-либо спасти, то въ этомъ нашелъ бы лучшее средство для собственнаго спасенія по слову Писанія; „обратившій грѣшника отъ ложнаго пути его спасетъ душу свою отъ смерти и покроетъ множество грѣховъ” (Іак. 5- 20). Правда, Моисей (Исх. 32.32) и Павелъ (Рим. 9.3) со­глашались быть отлученными отъ жизни или отъ Господа за братій своихъ, но это было лишь выраженіемъ готовности на логически неосуществимое условіе, ибо самая эта рѣ­шимость есть доказательство богоподобія названныхъ свя­тыхъ. Святогорецъ совершенно чуждъ подобнаго настрое­нія: условіями спасенія онъ признаетъ просто рядъ аскети­ческихъ обязанностей, къ числу которыхъ по его мнѣнію не относится учительство; если бы кто имъ занялся, это было бы, конечно, высоко, благородно, но вовсе-де не угодно Богу, – даже напротивъ, удалило бы его отъ Бога.

Не такъ однако учатъ Отцы Православной Церкви. „Не могу повѣрить, – говоритъ св. Златоустъ, – чтобы тотъ спасе­ніе получилъ, кто о спасеніи ближняго нерадитъ”. Эти слова вселенскаго учителя любилъ приводить Св. Тихонъ Задон­скій и прибавлялъ отъ себя: „никто не можетъ болѣе Хри­ста любить, какъ тотъ, который спасенія ближняго ищетъ” (II. 319, ср. 321). Ту же мысль нѣсколько подробнѣе пояс­няетъ Св. Димитрій Ростовскій: „Христіанинъ человѣкъ по Божіей заповѣди долженъ есть дюбити ближняго, яко себе. Аще же любити, яко себе, убо и спасеніе ему, яко себѣ желати и искати долженствуетъ. Небрегій же о спасеніи ближняго не любитъ того, яко самъ себе, ниже имать ис­тинныя любве къ Богу. Но речетъ кто: довлѣетъ ми себе смотрѣти, а не другого, довлѣетъ ми своему спасенію внимати, а не о прочихъ спасеніи пещися. Таковому отвѣчаетъ Св. Златоустъ, глаголя: аще и вся исправитъ, а ближняго не пользуетъ, не внидетъ въ царство. Ни едино исправле­ніе велико быти можетъ, егда пріобрѣтенія другихъ не пре­подаетъ (Еф. прав. 4), сіесть не довлѣетъ мужу добродѣ­тельному къ спасенію свое исправленіе, аще прочихъ не пользуетъ, ни исправляетъ... Паки кто речетъ: нѣсмь учи­тель, ни іерей, ни духовникъ, ни пастырь душъ; не нале­житъ ми кого учити. Такому отвѣщаетъ Св. Ѳеофилактъ: не глаголи: нѣсмь пастырь, ни наставникъ, иныя учити и пользовати не долженствую: лжеши, учители бо не довлѣ­ютъ къ наставленію всѣхъ ко единому; хощетъ же Богъ, да каждо наставляетъ и созидаетъ другого (I Сол. 5.11,14). Но и въ Ветхомъ Завѣтѣ Давидъ Святый, царь сущій, не имѣетъ ли попеченія о пользѣ ближнихъ? Научу, глаголетъ, беззаконныя путемъ Твоимъ и нечестивіи къ Тебѣ обратят­ся... Кольми паче мы новоблагодатніи то творити должен­ствуемъ”.

Итакъ не любовь къ правдѣ Божіей, но страхъ остается побужденіемъ этого вида современной религіозности. Насъ спросятъ: да какъ возможно допустить столь живое пред­ставленіе загробнаго суда у людей, по природѣ чуждыхъ этическаго духа? вѣдь, извѣстно, что въ эгоистахъ и въ лю­дяхъ чувственныхъ не только мысль о воздаяніи, но даже и мысль о неизбѣжной смерти никакъ не можетъ напечат­лѣться въ сознаніи[2], что идея будущей жизни развивается въ сознаніи соразмѣрно съ развитіемъ идей нравственныхъ? Поэтому, вѣдь, лишь при ясномъ и возвышенномъ усвоеніи послѣднихъ чрезъ Евангеліе и первая получила значеніе дѣйствительнаго побужденія. Вотъ почему эта идея загроб­наго воздаянія становится такимъ побужденіемъ только у христіанъ, хотя теоретически существовала не только у іудеевъ, но достигала художественнаго раскрытія даже въ миѳологіи и философіи греческой. Однимъ словомъ, не столько мысль о воздаяніи вліяетъ на развитіе нравственной воли, сколько сама зависитъ, по своей дѣйственности, отъ по­слѣдней. Какимъ же образомъ страхъ отвѣтственности такъ сильно развился у нашихъ отрицателей общественнаго блага? Отвѣчаемъ: у людей образованныхъ этотъ страхъ, а вмѣ­стѣ съ тѣмъ и все ихъ міровоззрѣніе является по причи­намъ случайнымъ и чисто личнымъ. Одинъ подобнаго на­правленія литераторъ говорилъ мнѣ, что, будучи весьма большимъ любителемъ удовольствій въ молодые годы, онъ смертельно заболѣлъ и, потерявъ надежду на врачей, обратился съ молитвой къ Божіей Матери, давъ обѣтъ, въ слу­чаѣ выздоровленія, постричься въ одной изъ Аѳонскихъ обителей. Постричься онъ, конечно, не постригся и продол­жалъ по выздоровленіи срывать цвѣты удовольствія, но страхъ смерти у него остался, а также и несчастное убѣж­деніе, будто отнынѣ онъ призывается быть апологетомъ своей, насильственно усвоенной религіи, – и вотъ отсюда рядъ его статей о личномъ спасеніи и страхѣ Божіемъ.

Такъ бываетъ и съ нѣкоторыми другими; большинство же усваиваетъ все міросозерцаніе отъ родителей, окружающей обстановки и чтенія извѣстныхъ книгъ, изгоняя изъ ума всякую мысль о возможности иного пониманія религіи; они, чувствуютъ, что перемѣна внѣшнихъ условій жизни разру­шитъ ихъ міровоззрѣніе, держащееся не на сознательныхъ убѣжденіяхъ, а просто на привычкѣ, и потому они всѣ бо­ятся читать мірскія книги. Отсюда исключительность и не­терпимость нашихъ религіозныхъ людей, отсюда же и без­конечныя рѣчи о противоположности знанія и вѣры, о ре­лигіи безотчетнаго чувства, о гибельности любознательнаго разума, опасеніе религіозныхъ споровъ и даже несочувствіе къ принимающимъ православіе иновѣрцамъ. Люди современ­наго дѣятельнаго аскетизма избѣгаютъ даже религіозныхъ книгъ, не подходящихъ подъ ихъ кругозоръ, многіе – даже Библію и Златоуста, да и изъ аскетовъ древнѣйшихъ читать не любятъ, а равно и Нила Сорскаго; читаютъ только учи­телей покаянія и дисциплины: пр. Ефрема, Исаака, Лѣствич­ника и Дороѳея, но никакъ не Василія Великаго, хотя онъ и начальникъ нашего монашества, ни Макарія, ни Нила Си­найскаго. Развѣ это не фактъ, что распространеніе св. Биб­ліи въ народѣ на русскомъ языкѣ подобные люди считаютъ одною изъ главнѣйшихъ причинъ штундизма, заявляя объ этомъ и на собраніяхъ, и въ оффиціальныхъ бумагахъ, и въ магистерскихъ диссертаціяхъ и подавая тѣмъ поводъ вра­гамъ православія глумиться надъ нашей вѣрой и представлять ее враждебною Откровенію (см. Лѣсковъ: „Полунош­ники”, „Вѣсти. Евр.”, ноябрь 1891 г.). Излагая вѣроученіе молоканъ, одинъ миссіонеръ всѣ пункты ихъ катехизиса передавалъ словами Библіи, желая на дѣлѣ показать, на сколько гибельно ея распространеніе въ народѣ. Особенно онъ возмущался противъ русской Библіи съ параллельными мѣстами, въ которой противъ второй заповѣди приводится ссылка на слова Второзаконія: „дабы вы не развратились и не сдѣлали себѣ изваяній, изображеній какого-либо кумира, изображающаго мущину или женщину” (4.16) и т. д. А чѣмъ виновата Библія, что воззрѣнія миссіонерѣ не согласны ни съ нею, ни съ истиннымъ православіемъ 7-го Вселен­скаго Собора, гдѣ преподано весьма духовное ученіе объ иконопочитаніи, вполнѣ согласное съ духомъ Библіи? Да, отъ св. Писанія современные свѣтскіе аскеты ушли совсѣмъ далеко и по понятіямъ, но еще дальше по настроенію.

IV.

Но какъ смотрятъ подобные богословы на исполненіе еван­гельскихъ заповѣдей? Естественно, что они и о Богѣ ду­маютъ примѣнительно къ своему личному настроенію; ихъ понятіе о богоугожденіи приближается къ магометанскому. Въ ихъ глазахъ Христосъ сознаетъ себя прежде всего, какъ Властителя вселенной, и оцѣняетъ людей не по ихъ внутрен­нему расположенію, не на сердца ихъ смотритъ вопреки Писанію (I Царств. 16.7) и ненавидитъ хулу не на Святого Духа, а на Свою Личность (Мѳ. 12.32). Ученіе о томъ, что пророчествовавшіе именемъ Его и творившіе вѣрою въ Него чудеса, но чуждые Его любви будутъ изгнаны (Мѳ. 7.21-24) и увидятъ иныхъ народовъ, приходящихъ отъ востока и за­пада и возлежащихъ съ Авраамомъ, Исаакомъ и Іаковомъ (Мѳ. 8.11) для нихъ такъ же непонятно, какъ Фарисеямъ слова Господни о томъ, что даже „мытари и любодѣйцы предварятъ ихъ въ царствѣ небесномъ” (Мѳ. 21.31). Ученіе о томъ, что мы спасаемся вѣрою (Еф. 2.8) и отрекаемся еретика человѣка (Тит. 3.10), наши свѣтскіе законники понимаютъ въ этомъ же личномъ смыслѣ. По ихъ мнѣнію смыслъ здѣсь не тотъ, что безъ вѣры мы не будемъ имѣть силы къ выполненію благихъ пожеланій (Рим. 7.25), и по­тому окажемся неспособны возсоздать въ себѣ Христовъ образъ, умерщвленный грѣхомъ (Еф. 2.5), – нѣтъ, они пред­ставляютъ дѣло проще: имъ кажется, что какъ земной вла­ститель, охотно извиняя личные пороки подчиненныхъ, тре­буетъ прежде всего полнаго признанія ими принадлежащихъ ему правъ, такъ и Господь, осуждая человѣка за неприня­тіе того или иного догмата, собственно негодуетъ и отмщаетъ ему за несогласіе человѣка признать всѣ Его богооткровен­ныя совершенства. Вотъ почему наши мірскіе богословы отличаются страшною нетерпимостью къ сектантамъ, но не къ злодѣямъ. Представляя себѣ, подобно новоіудеямъ, ма­гометанамъ и отчасти протестантамъ, волю Божію, какъ волю деспотическую, они думаютъ, что она легко удовле­творяется слѣпою покорностью. Иногда можно отъ нихъ слышать или читать прямыя признанія, что по нынѣшнимъ грѣховнымъ временамъ тщетно и надѣяться на вмѣщеніе въ себя духа Христова, а надо искать спасенія путями околь­ными. И вотъ является искаженное ученіе о предстательствѣ Пресв. Богородицы въ томъ смыслѣ, что усердно и усиленно къ Ней прибѣгающихъ и прославляющихъ Ея св. имя Она принимаетъ подъ Свою небесную защиту почти независимо отъ ихъ внутренняго расположенія, такъ что умирающіе, въ предѣлахъ Ея земного жребія, на Аѳонѣ, не­премѣнно спасутся всѣ до одного (объ этомъ см. „Письма Святогорца”). Конечно, ни одинъ истинно православный хри­стіанинъ не пожелаетъ умалять значенія предстательства за насъ Богородицы и св. угодниковъ, но онъ хорошо знаетъ, что такого предстательства заслуживаютъ лишь тѣ люди, которые имѣютъ намѣреніе подражать святымъ и измѣнить свое грѣховное настроеніе, которые, отверзая уста свои для прославленія Царицы Матери, исполняются духа и просятъ Ее, чтобы Она утвердила Своихъ пѣснословцевъ въ Своей Божественной славѣ. Напротивъ современные отрицатели внутренняго возрожденія думаютъ, и весьма послѣдовательно со своей точки зрѣнія, что главною, если не единственною, обязанностью человѣка оказывается заявленіе своей готов­ности исполнить волю небесъ, и, не заботясь уже затѣмъ о проведеніи ея въ свое сердце, они всецѣло уподобляются тому сыну хозяина, который на приказаніе отца работать въ виноградникѣ отвѣчалъ: хорошо, отецъ, вотъ я иду, и не пошелъ (Мѳ. 21.30), но вовсе они не могутъ понять, почему Спаситель болѣе одобрилъ другого сына, исполнив­шаго приказаніе не на словахъ, а на дѣлѣ. Не понять имъ и изображенія Страшнаго Суда, на которому Господь бу­детъ спрашивать о дѣлахъ по отношенію къ ближнимъ. Правда, нашимъ искателямъ спасенія извѣстно, что Господь требуетъ такихъ дѣлъ, но, исполняя съ неохотой внѣшнія дѣла любви, эти люди смотрятъ на вторую заповѣдь закона Христова не только какъ на чисто внѣшнюю, касающуюся дѣлъ, а не чувства, но и какъ на существующую „между прочимъ” и по существу такъ же слабо касающуюся богоугожденія, какъ мало можно угодить земному властителю чрезъ братолюбное отношеніе къ его подчиненнымъ.

Весьма понятно, что общественное благо представляется для такихъ людей не только дѣломъ второстепеннымъ, но и вообще дѣломъ свѣтскимъ, непривязаннымъ прямо къ культу, какъ къ первѣйшему средству для угожденія Богу. И замѣчательно, что подобное воззрѣніе на общественное благо, какъ на область не прямо религіозную, а государ­ственную, какъ будто бы находится и въ послѣднихъ сочи­неніяхъ Вл. С. Соловьева. Правда, его раздѣленіе обще­ственной жизни на церковную, государственную и литера­турную, сообразно священству, царству и пророчеству, от­носительно, ибо онъ желаетъ подчинить религіозной идеѣ всѣ три области. Однако мы все-таки не можемъ согласить­ся съ тѣмъ, что авторъ, повидимому, удѣляетъ на долю па­стырей только священнодѣйствованіе, на которое онъ опять же смотритъ не какъ на актъ моральный (возлюбимъ другъ друга да единомысліе исповѣмы), но какъ на актъ только „мистическій”, т. е. какъ на какое-то священное вол­шебство. Любимая его рѣчь – о таинствахъ, какъ матеріальныхъ посредствахъ благодати, о духовно-мистическомъ тѣлѣ церкви и т. п. Начало же общественнаго блага, и да­же повидимому нравственнаго, нашъ мыслитель усваиваетъ государству, и потому неоднократно повторяетъ, что имен­но государство должно быть главнымъ предметомъ внима­нія для поборниковъ царства Божія на землѣ.

Но мы еще далѣе отъ соглашенія съ тѣми писателями, которые не только отдѣляютъ понятіе общественнаго блага отъ угожденія Богу или спасенія души, – но и самое спа­сеніе понимаютъ, какъ чисто условную, внѣшнюю дѣятель­ность, побуждаемую и сопровождаемую себялюбивымъ стра­хомъ загробной участи; у этихъ религіозность, какъ мы сказали, эгоистическая и утилитарная.

V.

Полемисты „Московскихъ Вѣдомостей” соглашаются съ тѣмъ, что у современныхъ поборниковъ личнаго спасенія побужденія эгоистическія, но утверждаютъ, что такъ и быть должно въ христіанинѣ, и приводятъ несуществующее изреченіе Апостола: „начало премудрости страхъ Божій, а плодъ его любовь”. Это изреченіе повторялъ почти въ каждой своей статьѣ покойный Леонтьевъ, выдавая его, какъ и нѣкоторые другіе свои собственные афоризмы, за слово Божіе. Но истинное православное христіанство осуждаетъ всякій эгоизмъ. Первое и необходимое усло­віе слѣдованія за Христомъ: „отвергнись самого себя” (Мѳ. 16.24); самого себя, т. е. всякой привязанности къ своему я. – Но развѣ Господь не учитъ насъ представ­лять себѣ мысль о загробномъ воздаяніи въ качествѣ по­бужденія къ добродѣтели? Или ужъ совсѣмъ не правъ утилитаризмъ, считающій въ числѣ своихъ поборниковъ Н. Завѣтъ? Отвѣчаемъ: да, совсѣмъ не правъ, ибо изъ многихъ словъ Евангелія мы знаемъ, что мысль о судѣ можетъ вліять лишь на добрую волю (Іоан. 3), что отъ ея свободнаго рѣшенія зависитъ идти навстрѣчу проповѣди любви или отречься, смотря по тому, чему эта воля, симпатизируетъ. Мысль о загробномъ воздаяніи помогаетъ поборникамъ добродѣтели, но мысль эта, или представленіе о полномъ тор­жествѣ добра и осужденіи зла можетъ сдѣлать лишь то что человѣкъ не будетъ отстранять своего вниманія отъ создавшейся у него свободной симпатіи къ добру и отвра­щенія отъ зла, а вызвать эти симпатіи или убить ихъ зависитъ отъ его свободнаго произволенія (Іоан. 5.40): даже воскресшій мертвецъ не можетъ измѣнитъ сего произволенія (Лк. 16.31). Конечно, христіанская любовь есть источникъ наслажденія не только въ будущей жизни, но здѣсь на землѣ, однако называть эгоистомъ человѣка, созидающаго въ себѣ эту любовь, – чистѣйшее недоразумѣніе; въ эгоизмѣ, цѣлью является самое состояніе наслажденія; но наслажденія чистой духовной любви лишь въ такой мѣрѣ могутъ быть намъ доступны, въ какой мы отрѣшаемся отъ желанія самаго наслажденія, – въ какой желаемъ блага не себѣ а тѣмъ, кого любимъ. Этимъ-то духовная любовь различается отъ любви плотской; если человѣкъ пожелалъ бы любить для того собственно, чтобы испытать наслажденія духов­ной христіанской любви, но онъ никогда не полюбитъ и этихъ наслажденій не испытаетъ: они доступны только для того, кто наслажденія, какъ наслажденія, не ищетъ, кто напро­тивъ отъ нихъ отрекается, кто ищетъ блага только другимъ не себѣ. Объ этомъ духовномъ наслажденіи одинъ старецъ сказалъ св. Ѳеогнію, спрашивавшему его, какъ ему найти міръ душевный. Старецъ отвѣтилъ: „ищи скорби и найдешь покой, а ища покоя, будешь объятъ скорбями” (см. „Палестинскій Сборникъ”, 32). Вотъ почему всякое наслажденіе можно назвать эгоистическимъ кромѣ радости христіанской любви, кромѣ наслажденій райскихъ. Христіанство есть чистый альтруизмъ, чуждый всякаго утилитаризма, и если временные религіозные себялюбцы по своимъ внѣшнимъ подвигамъ подобятся истиннымъ православнымъ христіанамъ, то сходство лишь кажущееся.

Теперь намъ легко понять, что добрый христіанинъ не бы­ваетъ себялюбцемъ или утилитаристомъ даже въ томъ случаѣ, когда говоритъ, что подвизается ради спасенія души послѣ смерти ибо самое спасеніе онъ понимаетъ, какъ начало, исключающее собою всякій эгоизмъ. Но чтобы эти термины никогда насъ не сбивали, остановимся на нихъ подробнѣе и покажемъ, какъ далеки эти понятія (альтруизмъ и эгоизмъ) другъ отъ друга, хотя современные утилитаристы – Милль и Спенсеръ – стараются ихъ слить воедино, – и какъ, слѣдовательно далеки отъ истиннаго христіанства религіозные эго­исты. Прежде всего надо твердо усвоить ту самоочевидную истину, что эгоизмъ и альтруизмъ различаются между собою не по внѣшнимъ дѣятельнымъ проявленіямъ воли, ибо послѣднія могутъ быть почти одинаковы у тѣхъ и дру­гихъ, – и даже не по представленію тѣхъ конечныхъ цѣлей, коими ихъ дѣятельность руководится, – ибо весьма часто эти представленія неправильно отображаютъ сущность внутреннихъ побужденій. Случается напр., что человѣкъ, испол­ненный любви и помогающій ближнему единственно по влеченію сердца, говоритъ всѣмъ и про себя думаетъ, будто это онъ дѣлаетъ ради только исполненія воли Божіей, за­вѣщанія покойнаго родителя и т. п. Онъ отчасти правъ но указываемыя имъ побужденія суть только второстепенныя, обязанныя собою иному, незамѣчаемому имъ побужденію чувству искренней любви къ людямъ. Разность между эгизмомъ и альтруизмомъ опредѣляется не по господствующему въ сознаніи человѣка представленію, но сообразно съ тою настроенностью чувства, которая господствуетъ въ человѣческой жизни и дѣятельности. Альтруистъ тотъ, который любитъ сердцемъ, – который наполненъ мягкимъ чувствомъ, нѣжною симпатіей къ ближнему или восторжен­нымъ умиленіемъ предъ Богомъ и Спасителемъ и совер­шенно невоспріимчивъ къ собственному благополучію въ любомъ смыслѣ сего слова. Альтруистъ-теоретикъ, исповѣдующій независимую мораль, но лишенный чувства любви, не есть еще альтруистъ на самомъ дѣлѣ, хотя бы онъ помогалъ ближнимъ до самоотверженія. Пусть онъ не созна­етъ въ себѣ ясно никакого другого мотива, кромѣ пред­ставленія истинности той теоріи, которая его побуждаетъ благотворить, – но это, какъ и вообще всякое представле­ніе, можетъ служить лишь условіемъ побужденія, а не насто­ящимъ побужденіемъ. Одно и то же представленіе истин­ности, достодолжности какого-либо поступка, повидимому вызываетъ къ дѣятельности совершенно различныхъ людей по совершенно различнымъ дѣйствительнымъ мотивамъ. Дѣй­ствительныхъ побужденій къ движеніямъ воли только два рода: любовь или себялюбіе съ ихъ развѣтвленіями. Обна­руживаются эти мотивы въ сознаніи человѣка по тѣмъ со­провождающимъ ихъ дѣятельность чувствамъ, въ зависимо­сти отъ которыхъ и самая дѣятельность воли получаетъ совершенно различную нравственную оцѣнку, ибо одна цѣна чувству гордости, другая – тѣлесному состраданію, третья – духовному соболѣзнованію. Фарисей притчи, Закхей, Тавиѳа, Ап. Павелъ и Ап. Іоаннъ – всѣ помогали ближнимъ, представляя себѣ эту помощь исполненіемъ воли Божіей, и однако, при тожествѣ руководящаго представленія, оцѣнка дѣятельности совершенно различная. Фарисей понимаетъ, что праведенъ и достоинъ уваженія только исполнитель Божіей воли: вотъ онъ и отдаетъ десятину нищимъ, чтобы имѣть право считать себя праведнымъ и горделиво наслаж­даться этимъ сознаніемъ; если бы Господь отъ него по­требовалъ избіенія ближнихъ, онъ бы совершилъ и это, и вѣроятно съ большимъ удовольствіемъ. Мотивъ его повиновенія – стремленіе къ высшему и цѣнному бытію въ своихъ глазахъ, т.-е. себялюбіе, но не любовь. Отдаетъ полъ имѣнія Закхей по восторженному, благоговѣй­ному чувству ко Христу Спасителю; не знаю, остановился-ли бы и онъ, еслибъ отъ него потребовали совершенно иного рода дѣятельности для проявленія сего чувства. Его мотивъ – чувство благодарной привязанности личной. Мы не знаемъ внутренней жизни Тавиѳы (Дѣян. 9. 36-42), но весьма возможно, что исполняя волю Божію, она руковолилась чувствомъ непосредственнаго состраданія, мало фи­лософствуя надъ послѣднимъ. Разница существуетъ не толь­ко между правильнымъ и ложнымъ пониманіемъ религіозна­го человѣколюбія, но и между различными способами пра­вильнаго пониманія. Возвышенно и свято понимаетъ смыслъ благотворенія св. Павелъ, но различную настроенность чув­ства испытываетъ онъ сравнительно съ Іоанномъ. Любовь, какъ сила, борющаяся съ міромъ и отражающая въ себѣ величіе небеснаго Владыки въ противовѣсъ земному себя­любію, какъ основаніе новаго порядка міровой жизни, какъ нѣчто величественно грандіозное, потрясающее основы жизни, – все это совмѣщается въ настроеніи Павла, торже­ственномъ и міровомъ. Настроеніе Іоанна уже пережило въ себѣ эти чувства міровой борьбы: оно есть „гласъ клада тонка” (3 Цар. 19.12), предвкушеніе невозмутимой, тихой радости небесъ и надзираніе за тѣмъ, какъ она усваивается его духовными дѣтьми. Предъ, нимъ не цѣлое, не мятущій­ся вихрь борьбы, а жизнь сердца, рядъ дорогихъ личностей съ ихъ внутреннимъ возрастаніемъ. Онъ старается перелить въ нихъ ощущеніе небеснаго блаженства любви; его любовь есть по преимуществу внутренно переживаемое настроеніе чувства; онъ какъ бы покоится на лонѣ любви, уже не чув­ственно, какъ при земной жизни Спасителя, но духовно.

VI.

Поставивъ на надлежащую почву оцѣнку нашихъ побуж­деній, мы легко поймемъ, когда мысль о загробномъ воздаяніи унижаетъ нашъ подвигъ, и когда не унижаетъ: во­просъ этотъ рѣшается по тому чувству, коимъ сопровож­даются религіозные подвиги. Если это чувство не любовь жъ Богу и людямъ, а гордость или себялюбивый страхъ, то такіе подвиги не могутъ служить къ созданію внутренняго человѣка, хотя-бы по внѣшнему виду вполнѣ подобились подвигамъ любви.

Впрочемъ, надо оговориться, что это подобіе можетъ про­стираться лишь до извѣстной степени. Дѣйствительно, если кромѣ любви во всякой нравственной дѣятельности можетъ существовать лишь одно побужденіе самолюбія или себялюбія, если руководящія нашею дѣятельностью теоретиче­скія представленія являются лишь кажущимися побуждені­ями, а истинными остаются лишь эти два класса себялюбія и любви въ различной степени ихъ смѣшенія или развитія, то неужели невозможно познать внутренній міръ человѣка по наблюденіямъ надъ его жизнью? неужели у тонкаго се­бялюбца и у служителя любви внѣшняя жизнь можетъ быть совершенно одинаковая? – Нътъ, это сходство все-таки отно­сительно, ибо простирается лишь на нѣкоторыя стороны дѣятельности, а кромѣ нихъ существуютъ другія проявле­нія, которыя возможны только для любви, для истиннаго христіанства. Таковы дѣла благотворительности духовной, исцѣленіе страданій чисто духовныхъ, происходящихъ отъ причинъ внутреннихъ: ободреніе унывающихъ и отчаиваю­щихся, вразумленіе согрѣшающихъ, одухотвореніе служащихъ плоти, убѣжденіе невѣрующихъ и т. п. (Лк. 4.18,19). Здѣсь-то и проявляется безсиліе современныхъ искателей истины: названныхъ благодѣяній оказать они безусловно не способны, если послѣднія неисполнимы средствами внѣшни­ми, если – иначе говоря – бѣды ближнихъ произошли не по внѣшнимъ причинамъ, какъ бѣдность, недоразумѣніе и т. п., а по причинамъ внутреннимъ, по оскудѣнію духовныхъ силъ въ людяхъ. И дѣйствительно мы видимъ совершенное оску­дѣніе дѣлъ духовной милости, этого нелицемѣрнаго испыта­нія любви въ большинствѣ современнаго типа церковныхъ христіанъ (и, конечно, во всѣхъ безусловно альтруистахъ свѣтскаго направленія). То, что составляетъ существенный признакъ любви, имъ чуждо: отсюда слѣдуетъ, что не только своими настроеніями, но и дѣлами они облича­ютъ сами себя, показывая, на сколько основа ихъ жизни есть основа ложная, чуждая божественнаго ученія.

Но, можетъ быть, мы идемъ не только противъ современ­наго искаженія, но и противъ церкви, одобрявшей подвигъ отшельничества, повидимому, чуждаго служенію міру? Ни­когда! Въ виду этого вопроса мы въ самомъ началѣ статьи раздѣлили ревнителей спасенія на монаховъ и на мірскихъ подвижниковъ. Конечно, обрисованный нами несимпатичный и неевангельскій типъ встрѣчается и между отшельниками, и отъ усвоенія его предостерегаютъ ихъ всѣ учители аскетизма, начиная съ преп. Макарія[3], но это уклоненія, а не правило; настоящій аскетъ-отшельникъ исполненъ духа люб­ви, даже женственной мягкости по отношенію къ людямъ, будучи неумолимо суровъ къ себѣ самому и къ своей пло­ти. Въ этомъ легко убѣдиться, читая житія древнихъ свя­тыхъ, да и современныхъ подвижниковъ (Серафима, Амвро­сія) и цѣлыхъ подвижническихъ обителей (Валаама, Руссика). Иначе и быть не можетъ, ибо не говоря уже о бра­тіяхъ монашескихъ общежитій, поставленныхъ въ болѣе тѣсныя отношенія къ своимъ ближнимъ, чѣмъ міряне, и обязанныхъ всегда наблюдать любовь къ братіи, – даже уединенные отшельники, не служа людямъ тѣлесно и со­средоточивая всѣ подвиги около созиданія своего внутрен­няго міра, непремѣнно включаютъ въ него и любовь ко всѣмъ. Эта любовь имѣется во всѣхъ отеческихъ описані­яхъ аскетическаго совершенства и выражается всѣми от­шельниками въ молитвѣ за всѣхъ. Любовь занимаетъ выс­шее мѣсто въ восьми или семи духовныхъ добродѣтеляхъ по ученію аскетовъ. Чуждые любви не достигли еще аске­тическаго совершенства. Вотъ слова преп. Макарія: „Не слышишь-ли, что говоритъ Павелъ? Если имѣю всѣ даро­ванія, аше предамъ тѣло мое, во еже сжещи е, аще языки ангельскими глаголю, любве же не имамъ, ничтоже есмь (I Кор. XIII. 1-3). Ибо дарованія сіи руководствуютъ только къ совершенству; и достигшіе оныхъ, хотя и во свѣтѣ, однако же еще младенцы. Многіе изъ братій восходили на сію степень, и имѣли дарованія исцѣленій, откровеніе и про­рочество; но поелику не пришли еще въ совершенную лю­бовь, въ которой союзъ совершенства (Кол. III.14), то возстала въ нихъ брань, и они, вознерадѣвъ, пали”[4]. Если читателю болѣе извѣстны житія подвижниковъ, чѣмъ ихъ творенія, то ему должно быть извѣстно и то, что самые строгіе отшельники болѣли душой за грѣхи людей и съ лю­бовно о нихъ молились. Вспомнимъ житіе преп. Марка, ко­торый, послѣ многихъ лѣтъ полнаго одиночества, увидѣвъ человѣка, прежде всего спросилъ: сохранили-ли и люди ту вѣру, которая колеблетъ горы? Или житіе Маріи Египет­ской, которую встрѣтилъ въ пустынѣ пр. Зосима и просилъ сотворить молитву о православныхъ церквахъ и царяхъ; ея молитва была такъ усерлна, что святая поднялась на воздухъ.

Отшельники покидали міръ не на всю жизнь, а на время совершенствованія, по истеченіи котораго къ нимъ стека­лись и ученики-монаха и міряне, какѣ къ Пахомію или Си­меону Столпнику; притомъ великіе начальники пустынножительства, наприм. Василій, совѣтовали предпочтительно избирать монастырскую жизнь предъ пустынничествомъ, и на вопросъ: подобаетъ-ли инокамъ учить мірскихъ дѣтей? Василій отвѣчалъ утвердительно.

Итакъ не по скудости любви уходили люди въ пустыни, а во избѣжаніе вреда себѣ и ближнимъ. Они были слишкомъ далеки отъ современнаго заблужденія, будто каждый лите­раторъ и чиновникъ, хотя нисколько не пекущійся объ очищеніи своего сердца, непремѣнно явится благодѣтелемъ, а не злодѣтелемъ для своего ближняго. Кто взвѣситъ, приноситъ-ли обыкновенный дѣятель больше добра ближнимъ или зла? Кому не извѣстно, въ какихъ враждебныхъ отношеніяхъ другъ къ другу стоятъ такіе дѣятели? Сколько дѣлается ими въ интересахъ партіи, въ интересахъ личности? Благодѣтельна для жизни наука и литература. Но и эти неявляются-ли (на­ряду съ геніальными идеями и высокимъ подъемомъ святыхъ чувствъ) вмѣстилищемъ злостной брани, подтасовки и кле­веты! Не мечтали-ли виновные во всемъ этомъ быть благо­дѣтелями ближнихъ? Правда, въ древніе вѣка наука была болѣе безкорыстна и потому болѣе искренна, но и совѣсть христіанъ была яснѣе и убѣждала отшельниковъ, что есте­ственный человѣкъ, не упражнявшійся въ борьбѣ съ собою, приноситъ ближнимъ гораздо болѣе вреда, чѣмъ пользы, пока не проникнется благодатнымъ настроеніемъ духовной жизни чрезъ сосредоточеніе надъ своей душой. Для сей-то цѣли они удалялись и удаляются въ монастырь или пустыню. Напротивъ, ихъ неудачные подражатели изъ мірянъ неудалялись отъ ближнихъ тѣломъ, а только духомъ, по необхо­димости доставляютъ послѣднимъ постоянныя огорченія своимъ безучастіемъ, и тѣмъ сами раздражаются, еще болѣе и продолжаютъ не совершенствовать, но портить свой характеръ, превращаясь въ докучливаго брюзгу, какимъ дѣ­лается человѣкъ, котораго заставили заниматься тѣмъ, чѣмъ онъ вовсе не желаетъ, что просто претитъ его душѣ, но чего онъ прекратить не можетъ ради страха предстоящей отвѣтственности; подобнымъ-то образомъ воспринимаются сознаніемъ этихъ людей христіанскіе добродѣтели и подвиги и страхъ за спасеніе своей души.

VII.

Не такъ учитъ о спасеніи Слово Божіе и Св. Церковь. Здѣсь подъ спасеніемъ вовсе не разумѣется одно только загробное воздаяніе, какъ и подъ вѣчною жизнью не одна загробная жизнь. Господь есть источникъ жизни (Іоан. I.4); эта жизнь, этотъ свѣтъ, есть любовь (I Іоан. 4.8), пребыва­ющій въ ней пребываетъ въ Богѣ (I Іоан. 4.16), а кто не въ любви, тотъ внѣ Бога, внѣ жизни, тотъ не отъ Бога (I Іоан. 4-8); ненавидящій пребываетъ во тьмѣ (I Іоан. 2.9). Человѣчество вышло изъ послушанія и любви и тѣмъ потеряло райское блаженство и вѣчную жизнь (Выт. 3.22). Возвратить ему это блаженство – значитъ возвратить стихію любви. Правда, оно и само къ ней стремилось велѣніемъ совѣсти, но встрѣ­чая въ своей природѣ и условіяхъ общественной жизни другую, произвольно усвоенную стихію себялюбія, не имѣло силъ оживить любви и рая: терніе заглушало всякій рос­токъ пшеницы. Но вотъ жизнь сама пришла въ міръ, от­крылась намъ во Христѣ (I Іоан. I,2; Кол. 3.4); дана внут­ренняя возможность подражать живому образцу, имѣть тѣ же чувствованія, которыя во Іисусѣ Христѣ (Фил. 2.5) и снова жить съ Богомъ и въ Богѣ, быть Его обиталищемъ, Его храмомъ (І Кор. 6.19), и чрезъ то блаженствовать. Возвращеніе-то этой утерянной Божественной жизни, за­ключающейся въ любви, умерщвляющей себялюбіе, т.-е. ветхаго человѣка, называется на языкѣ Библіи спасеніемъ. Спасеніе получается человѣкомъ на землѣ постольку, поскольку созидается въ немъ Христова любовь, та новая жизнь, которой онъ не могъ въ себѣ водворить, пока не соединился со Христомъ, когда всѣ его понятія и взгляды на жизнь измѣнились и стало все новое (II Кор. 5.17). Поэтому-то христіанинъ и называется спасаемымъ (I Кор. 1.18), спасающимся (Дѣян. 2. 47), а вѣра христіанская, или содер­жаніе евангельской проповѣди – спасеніемъ (Лук. 3.6; Іоан. 4.22; Дѣян. 13.26; II Петр. 3.15; Евр. I.14; 6.9); увѣро­вавшіе и проникнувшіеся плодами вѣры считаютъ себя уже спасенными (Еф. 2,5; Рим. 8.24); если же рѣчь идетъ еще о борьбѣ двухъ взаимно исключающихъ себя жизненныхъ началъ, то говорится о спасеніи, дѣйствуюшемся въ насъ (II Кор. І.6), о возрастаніи во спасеніе (I Петр. 2.2), о содѣваніи спасенія (Фил. 2.12). Во всѣхъ этихъ случаяхъ слово спасеніе можно замѣнить словомъ добродѣтель, христіанская любовь, – говоря иначе, спасеніе – является не воздаяніемъ за это хожденіе въ обновленной жизни (Рим. 6.4), но оно и есть именно эта жизнь; „се же есть животъ вѣчный, да знаютъ Тебѣ, единаго, истиннаго Бога и Его же послалъ еси Іисусъ Христа” (Іоан. 17.3). Усвоеніе богопознанія и лю­бовь – вотъ источникъ небесной радости еще здѣсь на землѣ. Правда, эта радость здѣсь возмущается паденіями, борьбой и страданіями, отъ чего тамъ за гробомъ она освободится, но заключаться и тамъ она будетъ въ томъ же, въ чемъ здѣсь. Это объяснилъ Господь въ тѣхъ словахъ, гдѣ обѣщаетъ всѣмъ отрѣшившимся отъ земныхъ привязанностей получить „нынѣ во время сіе среди гоненій во сто кратъ больше домовъ, и братьевъ, и сестеръ, и отцовъ, и матерей, а въ вѣкѣ гряду­щемъ жизнь вѣчную” (Марк. 10.30). Очевидно, рѣчь о томъ внутреннемъ наслажденіи, которое дается чрезъ отрѣшеніе отъ мучительнаго себялюбія и чрезъ усвоеніе любви; это наслажденіе умножится за гробомъ количественно, по сте­пени своей ясности и невозмутимости, но не по качеству. Это наслажденіе заключается въ заповѣдяхъ любви: „аще хощеши внити въ животъ, соблюди заповѣди” (Мѳ. 19.17). Будущая жизнь, правда, иногда противопоставляется настоящей, но лишь тогда, когда рѣчь идетъ о нравственной борьбѣ, о борьбѣ съ естественными потребностями, напр., въ притчѣ о Лаза­рѣ, но противопоставлять такимъ образомъ нашимъ искуше­ніямъ можно не только мысль о будущей жизни, но и о даль­нѣйшей жизни настоящей или о томъ времени земной еще жизни, когда эта борьба совсѣмъ ослабѣетъ, человѣкъ станетъ властителемъ и своей плоти, и своихъ духовныхъ страстей, и начнетъ безпрепятственно наслаждаться Божественною любовью, которую теперь онъ испытываетъ лишь времена­ми, въ рѣдкія минуты нравственнаго просвѣтленія. Не пом­ню, въ какой бесѣдѣ св. Іоаннъ Златоустъ пространно го­воритъ о томъ, что адъ и рай начинаются въ душѣ чело­вѣка здѣсь на землѣ: праведникъ наслаждается любовью и общеніемъ съ Богомъ, а грѣшникъ, мучась собственною злобой, уже возжегъ себѣ адскій пламень. Чтобы насъ не обвинили въ своеобразномъ пониманіи Св. Писанія, приве­демъ подтверждающія такое пониманіе изреченія какого-либо Отца Церкви, напр. хотя бы преп. Макарія Великаго по Добротолюбію преосв. Ѳеофана.

Вотъ мысли св. Отца о томъ, что вѣчная жизнь и вѣчный блаженный покой начинается здѣсь и заключается въ хри­стіанскомъ добродѣтельномъ настроеніи. „Если внутренній твой человѣкъ опытно и несомнѣнно извѣдалъ все сіе, то вотъ живешь ты подлинно вѣчною жизнью, а душа твоя даже нынѣ упокоевается съ Господомъ, вотъ дѣйствительно пріобрѣлъ и пріялъ ты сіе отъ Господа, чтобы жить тебѣ истинною жизнію. Если же не сознаешь въ себѣ ничего такого, то плачь, скорби и сѣтуй; потому что до нынѣ не пріобрѣлъ еще ты вѣчнаго и духовнаго богатства, донынѣ не пріялъ еще истинной жизни” (Св. Макарія Великаго На­ставленія о христіанской жизни. Добротолюбіе, томъ І, стр. 186. М. 1883). „Которые совлекли съ себя человѣка, ветхаго и земного и съ которыхъ Іисусъ совлекъ одежды царства тьмы, тѣ облеклись въ новаго и небеснаго человѣ­ка Іисуса Христа. И Господь облекъ ихъ въ одѣянія цар­ства неизреченнаго свѣта, въ одѣянія вѣры, надежды, люб­ви, радости, мира, милосердія, благости, а подобно и всѣ прочія божественныя, животворныя одѣянія свѣта, жизни, неизглаголаннаго упокоенія, чтобы, какъ Богъ есть любовь, радость, миръ, благость, милосердіе, такъ и новый чело­вѣкъ, содѣлался сынъ по благодати” (Тамъ же, стр. 271).

Такое же представленіе имѣетъ святый Отецъ и о вѣч­ной смерти. Смерть это грѣхъ. „Какъ мясо безъ соли за­гниваетъ, наполняется великимъ зловоніемъ, и по причинѣ несноснаго смрада всѣ отвращаются отъ него; и въ загнив­шемъ мясѣ пресмыкаются черви, находятъ тамъ себѣ пищу, поѣдаютъ его и гнѣздятся въ немъ; но коль скоро посыпа­на соль, – питавшіеся мясомъ черви истребляются и гиб­нутъ, зловонный запахъ прекращается, потому что соли свойственно истреблять червей и уничтожать зловоніе: та­кимъ же образомъ и всякая душа, неосоленная Св. Духомъ, непричастная небесной соли, т. е. Божіей силы, загниваетъ и наполняется великимъ зловоніемъ лукавыхъ помысловъ” (Тамъ же, стр. 187). „Истинная смерть внутри, въ сердцѣ, и она сокровенна; ею умираетъ внутренній человѣкъ. По­сему, если кто перешелъ отъ, смерти къ жизни сокровен­ной, то онъ истинно во вѣки живетъ и не умираетъ. Даже, если тѣла таковыхъ и разрушаются на время, то снова бу­дутъ воскрешены во славѣ, потому что освящены. Поэто­му смерть христіанъ называемъ сномъ и успеніемъ” (Тамъ же, стр. 276).

Неизвѣстность будущей участи или точнѣе неполная из­вѣстность остается только на долю борющихся между раз­личными цѣлями жизни; но если основное направленіе его жизни опредѣлилось, то опредѣлилась и его загробная участь, хотя бы онъ самъ еще не освободился отъ частыхъ паденій. „Если человѣкъ, находясь еще во брани, когда въ душѣ его дѣйственны и грѣхъ и благодать, преставится изъ міра сего, – то куда поступаетъ сей одержимый тѣмъ и дру­гимъ? – Поступаетъ туда, гдѣ умъ имѣетъ свою цѣль и лю­бимое мѣсто. Тебѣ, если постигаютъ тебя скорбь или брань, должно только воспротивиться ей и возненавидѣть” (Тамъ же, стр. 277).

Весьма понятно, что будущая слава праведниковъ, по ученію пр. Макарія, есть не только награда за добродѣ­тельную жизнь, сколько просто ея продолженіе. „Посему постараемся вѣрою и добродѣтельною жизнію здѣсь еще прі­обрѣсти себѣ оное одѣяніе, чтобы намъ, облеченнымъ въ тѣло, не оказаться нагими; и тогда въ день оный ничто не прославитъ плоть нашу. Ибо въ какой мѣрѣ сподобился каждый за вѣру и рачительность стать причастникомъ Си. Духа, въ такой же мѣрѣ прославлено будетъ въ оный день и тѣло его. Что нынѣ собрала душа во внутреннюю свою сокровищницу, то и тогда откроется и явится внѣ тѣла” (Тамъ же, стр. 279). „Въ оный мѣсяцъ воскресенія (ап­рѣль) силою Солнца правды изведется извнутри слава Св. Духа, покрывающая и облекающая собою тѣла святыхъ, та самая слава, какую имѣли они сокровенною въ душахъ” (Тамъ же, стр. 279). Что нынѣ пріобрѣли мы въ душахъ, то самое возсіяетъ и обнаружится тогда, и обле­четъ славою тѣла (Тамъ же, стр. 281).

Думается, всякому понятно теперь, что если истинное понятіе о христіанскомъ спасеніи совпадаетъ съ понятіемъ духовнаго совершенства, а союзомъ совершенства является любовь къ ближнимъ, если эта любовь составляетъ такимъ образомъ самое содержаніе спасенія, а не только средство къ его достиженію, то, конечно, опасаться оскудѣнія любви слѣдуетъ никакъ не отъ спасающихся. Поэтому и все, что является требованіемъ любви къ ближнимъ, т. е. всякая забота объ общественномъ благѣ, при истинномъ понятіи о спасеніи, является прямымъ требованіемъ послѣдняго. Доз­воляя имѣть эту любовь только въ сердцахъ и въ молитвѣ для отшельниковъ на время ихъ уединенія, наша св. вѣра предостерегаетъ однако всѣхъ живущихъ среди общества отъ обольщенія сантиментальности и признаетъ лживымъ, самообманчивымъ такое представленіе о любви, которое не выражается во внѣшней дѣятельности, „Кто имѣетъ до­статокъ въ мірѣ, но видя брата своего въ нуждѣ, затворя­етъ отъ него сердце свое: какъ пребываетъ въ томъ лю­бовь Божія?” (I Іоан. 3.17). Если братъ или сестра наги и не имѣютъ дневного пропитанія, а кто-нибудь изъ васъ скажетъ имъ: идите съ миромъ, грѣйтесь и питайтесь, но не дастъ имъ потребнаго для тѣла: что пользы?” (Іак. 2.15,16).

Итакъ при истинно христіанскомъ взглядѣ на спасеніе его невозможно разрознятъ отъ одушевленной и притомъ дѣятельной любви къ людямъ. Разрозненіе общественнаго блага и личнаго спасенія вырасло изъ непониманія, или слишкомъ узкаго пониманія послѣдняго.

Архимандритъ Антоній.

Вопросы философіи и психологіи. М., 1892. Год III, кн. 12. С. 64-90.

[1] См. Леонтьев: «Востокъ, Россия и Славянство».

[2] Что такъ художественно изображено въ разсказѣ «Смерть Ивана Ильича», – эгоиста, лишь на смертномъ одрѣ понявшаго неизбѣжность прекрашенія зем­ной жизни.

[3] См. по Добротолюбію преосв. Ѳеофана изъ св. Макарія, прав. 162-174.

[4] Тамъ же, стр. 273.


Рубрики:

Популярное:

Церковный календарь:

© Церковный календарь



Подписаться на рассылку: